Илья сидел прямо, старательно подобрав живот, хотя Юрий Сергеевич вышел из подсобки, и никто, кроме крохотного пастуха с пейзажа над столом, не мог его выдать.
Поиск работы и сам по себе был унизительным – Илья буквально торговал своим телом, так еще и тело к этому готово не было: в вакансиях без образования просили не меньше формы 6А, когда Илья в свои 37 лет и 115 кг едва тянул на 5Б.
Любая медицинская деятельность по-прежнему оставалась под запретом до конца разбирательств, а они тянулись уже полгода и съели все отложенные деньги.
– Вот, временный пропуск. Штаны и куртку Люба завтра выдаст. – Юрий Сергеевич протянул пластиковую карточку. – Смена начинается в шесть утра, но первый раз на час раньше прийти надо – настройки проверить, тесты, все дела.
– То есть это все? Берете?
– Ну как все. Документы подпишем, в систему внесем, – Юрий Сергеевич сморщил мясистый лоб в гармошку. Индикатор на его шее горел зеленым – внешнее управление отключено. – Хирург, значит? Вот это да, конечно. Таких мы еще не брали.
– У вас тут цех швейный, я тоже швея в своем роде, – неловко улыбнулся Илья.
Следующим утром его встретила Любовь, взгляд ее был тусклым, а индикатор на шее горел красным. Она подключила Илью к системе и запустила тесты.
После знакомого ощущения падения без падения, как во сне, тело стало далеким и воздушным. Затем руки, ведомые автопилотом, вытянулись вперед и принялись загибать и разгибать пальцы.
Тесты заняли почти час. Тело Ильи приседало, стояло на одной ноге, сжимало и разжимало кулаки. Потом Любовь подкручивала параметры, постукивая затейливым маникюром по планшету, и тело Ильи снова повторяло движения.
Когда они закончили, Любовь отключила автопилот и себе, и Илье.
– Все настроили, перед входом в цех посмотрите в камеру и назовите пароль, – она выдала бумажку с надписью от руки. — Вам как поставить, с гибернацией или в сознании?
– В сознании, конечно. Мало ли что вы тут со мной делать собираетесь, – пошутил Илья.
Люба в ответ не улыбнулась.
– У нас тут не хирургия, смотреть не на что. Людей не шьем, только шмотки, и то если повезет – весь февраль шторы строчили.
– А я все равно посмотрю. На уши уже насмотрелся, и внутри, и снаружи.
Дома Илья скачал аудиокниг на тридцать четыре часа. Ставить гибернацию было страшно – как уходить в наркоз. Как немножко умирать.
– Ирис одиннадцать Люксембург двадцать один, – сказал он в черный глаз камеры и снова почувствовал падение.
Его тело открыло дверь и уверенно прошагало мимо длинных рядов швейных машинок, взяло контейнер с раскроенными кусками ткани и вернулось к четвертому с конца столу.
Руки Ильи принялись сшивать зеленые прямоугольники, скользя в сантиметре от пляшущей иглы. Он представил, как та проходит по его нежным, покрытым золотистым пушком пальцам, и скачет дальше, вбивая в ткань пропитанную кровью нитку. В первый раз все обошлось. Во второй – почти обошлось: пациент две недели не чувствовал левую половину языка. В отчете написали, что ИИ дал сбой в управлении из-за проблем на стороне нервной системы Ильи, а Илья мог успеть его перехватить. Потом были бесконечные апелляции, комиссии, снова апелляции – последнюю подали месяц назад.
Строчка – повернуть – строчка – бросить в корзину.
Через три с половиной часа “Братьев Карамазовых” Илья запросил у нейропомощника книжку подинамичнее, и тот включил детектив про шведских пенсионеров и убийство на яхте. В цеху было пыльно, тело Ильи чихало, но строчка оставалась ровной, а пальцы – целыми.
Детектив про яхту сменился тру крайм подкастом, подкаст – романом про скорую помощь. На четвертый день Илья попросил Любу настроить гибернацию.
– Сергеич мне пять соток должен. А я говорила – неделю даю. Со следующего месяца есть места в ночную, хочешь?
Гибернация не была сном в прямом смысле, но спать после нее хотелось меньше. Илья ложился в семь утра, вставал в одиннадцать, и дальше весь день был свободен. Прошлые полгода он пил, созванивался с юристом, искал работу. Теперь ему хватало времени, чтобы два с половиной часа запекать баранью рульку под мятным соусом, а потом медленно поедать ее под “Остаться в живых”. Он закончил вышивать Левитана крестиком, которого начал еще пару лет назад, чтобы тренировать мелкую моторику.
– Люба, а что мы сегодня делали? – когда Илья выходил со смены, Любина только-только начиналась.
– То же, что и вчера. Заказ на пижамы отшиваем, – а затем как-то нежно улыбнулась и добавила: – Детские.
В апреле, в самый разгар корюшки, Илья встретил Витю из госпиталя в фермерском магазине. Корюшки никто из них не купил, потому что Витя утянул его в соседний бар выпить по пиву, хотя раньше они и не особо-то общались.
– Тут такое дело, – Витя допивал вторую кружку, его выпуклые глаза блестели и стали розовыми. – Мне Остриков сказал, что типа ты бы ничего не смог сделать, даже если был бы суперменом ебанным, – Витя придвинулся ближе. – Система сбой сдала, с тобой все в порядке, они все это знают. Но им дешевле тебя турнуть. Им люди дешевле, понимаешь?
Илья молчал, и Витя снова по кругу принялся объяснять, что случилось и что Илье надо было сделать.
– У тебя же апелляция сейчас идет, да? Я, знаешь что, я думаю, я могу дать показания. Ну, если анонимно все можно. Это для всех нужно, понимаешь? –
Витя был очень серьезен и перестал отхлебывать из кружки с оленем.
– Нет, не идет, – ответил Илья.
– Ну а когда ты подаешь?
– Никогда. Я последнюю отозвал.
– Ну так переподай! Я честно, я готов.
– Витя, спасибо, ну не надо, я сам не хочу. Нормально все.
– Ну как не хочешь? Ну что ты будешь делать? Штаны шить?
Худая шея Вити покрылась красными пятнами. Илья почувствовал к нему какую-то жалость, даже нежность.
– А что в штанах плохого? У штанов хотя бы все по-честному. ИИ сколько ошибок сделал, две за пять лет? А я бы сто сделал, сто ошибок, – Илья вздохнул. – Ну стоял я там и смотрел, ну перехватил бы – что бы я мог сделать, это же секунда ведь?
Теперь молчал Витя.
– Могу вон на штанах вышивать – хочешь тебе штаны разошью, ушами? – Илья достал телефон и открыл фото с Осенью в Сокольниках. – Смотри, как могу!
Они разошлись в полвосьмого, Илья еще успевал зайти за корюшкой. Он быстро обжарит ее на сковороде, с перцем и лимонным соком, слегка обваляв в муке. Дома есть картошка, можно запечь.
А впрочем, гарнира не надо – корюшка хороша сама по себе.