Дед мой работал в магазине «Холдинг-Центр» охранником и приносил оттуда тонны фирменных пакетов. Они ничо такие были, крепкие. Думаю, он их каждый день выносил в немыслимых объемах, стараясь этим как-то компенсировать нереализованность своих амбиций. Прятал, наверное, под курткой, как притворщица на тему беременности. Заходил в квартиру, рожал эти сорок сумок на пол, исполнял свой долг.
А меня просто успокаивала ручка, которая впивалась в запястье, если тяжелый. Оставался красный след, я его разглядывал. Садился за парту и занимался этим узором, вместо того, чтобы слушать, что там говорит Валентина Петровна про вздернувшегося Есенина. Можно в него (в пакет, не Есенина) дышать. В сильный ветер можно отпустить и смотреть, как он улетает к небу в пасть. Одна моя недолгая пассия призналась, что использует пакет для дрочки. Зажимает край между ног и тянет на себя. Что ж, у всех свои маленькие радости. Можно гордо развернуть его на кассе с громким хлопком, чтобы сразу было понятно: не, не нужен, сами богатые, у самих все есть, и смести уже ему в пасть сигареты и дошик по акции, а сверху аккуратно Риттер Спорт положить, самый дорогой из набора.
Вчера на днюху, памятуя о фетише, мне друзья подарили пакет с пакетами, размером с небольшого слона. Я стал совершеннолетним в огромном чреве из шуршащего пластика. Надо было видеть лицо папаши, когда я приперся домой, таща за собой раздутого монстра и пытаясь пропихнуть его в дверной проем.
— Папа, я родился! — пьяно, натужно весело выдал я в его перекошенную мимику. — Это теперь будет жить у нас!
— Угу. Назад выродись.
Хороший совет, пап. Обратно на лестничную клетку я выволок мешок и спал на нем, как на твердоватом облаке. Получается, можно использовать пакеты как постель. Еще лежал и думал, что было бы неплохо склеить их скотчем, натянуть на каркас и жить в лоскутной палатке с надписями “Магнит”, “Пятерочка”, редким пафосом вроде “Converse all star” и вездесущими, неубиваемыми, качественными “ХЦ” (белые буквы на ярко-красном квадрате), дедова молитва каким-то его спиртовым богам.
— Лёша… Лёша… — потыкала мама с утра мой затёкший сон. — Пойдем, там торт. Я сама испекла. — Глаза у нее были влажные и холодные, как у редкого лесного животного. — Что ж это такое, не сын, а бомж. Что ж это такое!
Хороший вопрос, мама. Жаль, нельзя испечь новую семью. Встаю, потягиваясь. Пакеты расползлись подо мной, сплющились. Так делает дружба после получения диплома. Так делает земное тело, если никакой ниточки к высокому в нём не протянуто. Во мне не было. Я видел эту иглу в Роме, будто она воткнута от стоп до темени и тянется в неведомые дали, над земным шариком, и вглубь его тоже, но потом обязательно в космос. Обязательно в космос. И за космос.
Поэтому Рома живет самой большой частью себя в закосмосе, а мы тут, большинство, только в закосе.
Прошел за матерью в нашу двушку. Смешное горе разливалось по коридору. Торт на столе оплывал кремом от всех этих никому не нужных усилий и выглядел похожим на мою одноклассницу Юлечку Богданову, которая на выпускном под конец разрыдалась, как последняя сучка. Я не смог заставить себя проглотить ни куска. Сидел и думал о том, какие у нас тошнотворные обои. Знаете, коричневые с темными пятнами, будто на них мухи насрали. Под такими обоями только и можно, что тихо друг друга ненавидеть, мечтая придушить ласковым майским вечером. Гнить и слушать что-нибудь плаксивое, типа Джо Дассена, у родителей сейчас как раз период. Надеюсь, они под него не заделают очередного несчастного, это было бы лишним и для невеликого семейного бюджета, и для мироздания. Милосерднее было бы сразу вручить это дитя в руки господа и ювенальной службы, несмотря на репутацию первого и второй. Меня мутило, а батя прошел мимо, проведя пальцем прямо по макушке вымученного десерта, собрав сливки семейного пиршества, слизал, а потом той же рукой похлопал меня по плечу.
— Завтра поедешь в загон. Пришла повестка.
Лист он залихватски вытащил из-за пазухи и положил мне на колени с трепетным придыханием, как обосранного ребенка. Мужчины рожают страшное почему-то без всяких мук.
“На основании Федерального закона и в соответствии с Указом…”, — начал я, смаргивая кошмары, — “вы призваны на кормчую службу и записаны в команду кормильцев Родины”. Короче говоря, обязаны явиться туда-то и во столько-то с необходимой для кормления массой.
Я посмотрел на отца долго и отчаянно, основным посылом имея в виду: “ну может можно как-то этого избежать…”, но сочувствия не встретил. Его ответный взор начал принимать форму полуторачасовой лекции на тему взросления, ответственности и моей любимой вишенки — наследия.
— Загон я дарю тебе, — с видом великого благодетеля сообщил он, на самом краю вдруг допустив нотку смущения в интонацию, будто унюхав навоз и прочее. — Владей, сын.
Сука, как будто он мне переезд за границу подогнал или там хотя бы смертельную болезнь. Я был бы согласен на СПИД. Загон. Вот уж, в натуре, великое счастье. Услышав такие новости, я вышел на балкон с пачкой «Винстона» и посмолил штуки три подряд. Хреновая идея с похмелья на голодный желудок, но у меня был кофе и психологический шок. «Ладно», — сказал я своему отражению с трясущимися руками. «Ладно». Духу убить её у меня не хватит, это стопроцентно, значит, придется кормить. Придется с утра одеться, выйти, потратить жизнь на поиски самого, блядь, лакомого, что она любит, гниль и кровь, упихать это в пластиковый пакет с кокетливыми ушками, потом тащить его на общественном транспорте в ебеня, делая сложное лицо на сморщенные от вони носы.
Медленно и красно тянулось лето — ещё сегодня. Меня провожал Рома. По правую руку чернел забор кладбища, под подошву лезли оборванные розочки, пластик и черви лент. Полиэстровый шелест, подзаборные котята памяти. Нам было весело, и мы пинали их кроссовками. Пахло хвоей и бойней. Моей виной. Расцарапанная коленка сочилась свободой, мне кружило голову от того, как её много, какая она чертовски стыдная среди сосен.
А завтра всё.