Интересно, что они придумали в этом году.
Я стою в маленьком круглом зале, потягиваю жидковатый коктейль в пластиковом бокале на тонкой ножке. По диаметру зала — десяток дверей, плотно прикрытых.
Все нервничают, рядом со мной встрепанная женщина в растрепанных чувствах, обмахивается своей шестеркой треф, слушает взрослого сына, согнувшегося к ней как нефтяная качалка. У того в руке десятка червей.
Мне достался валет пик. Только к чему все это? Не будем же мы играть в карты на выбывание?
На этой неделе анонсировали новую процедуру по получению вида на жительство. Правительство достали мигранты, стало все сложнее доказывать, что мы приносим пользу или хотя бы налоги, не нарушаем ни целостность, ни спокойствие страны, укрепляем генофонд или, может, связи между народами. В прошлом году в тест на уровень языка добавили знание старых анекдотов. В позапрошлом просили сплясать национальный танец. Что будет в этом? Мы только что подписали бумагу о неразглашении и вытянули из барабана по игральной карте.
Звенит звонок как в театре.
Бармен выходит из-за стойки, звучно объявляет:
— Сегодня вы проходите тест на способность к ассимиляции. Вы должны уметь влиться, слиться, раствориться, продемонстрировать уважение к принявшей стороне. Каждая масть получит свою среду. Покажите, что вы сможете общаться, питаться, развлекаться, размножаться с аборигенами. Подготовиться бубнам!
Девять дверей распахиваются, бубны неуверенно проходят. Я вижу за дверьми воду, тростники, стаи фламинго. Недурно, — думаю я, — в такой обстановке можно приятно провести время.
Червам достаются черепахи, огромные, неспешно ползающие по песчаным дюнам.
Трефы идут к мышам, в темные коридоры с пучками соломы.
Остаются пики. Надеюсь, что нам выдадут павианов — они почти люди. Или панд — это мило. Или свиней — они умные. Или котов, кто же не хочет котов.
Двери открываются, за ними — долины, поросшие высокой травой, несется табун лошадей. Ну что же, хотя бы не мыши.
Я вспоминаю список, по которому будут проверять, насколько мы ассимилировались:
— Общаться
— Питаться
— Развлекаться
— Размножаться
Надеюсь, что размножаться прямо во время теста не потребуется.
Лошади окружают меня, обмахивают длинными хвостами. Я улыбаюсь, показываю себе на грудь, говорю:
— Я — Элла. Э-л-л-а. И-го-го!
— Иииигогоооо! — отвечают они. — Ииигогоооо?
Самый активный, единственный жеребец в этом женском коллективе, смотрит искоса, показывает головой, дескать, побежали?
Бежим. Бежим! Я несусь за ними, радуюсь, что увлеклась утренними пробежками год назад. По полю. По высокой траве. Фух. Фух. Фух. Стараюсь. Фух. Фух. Они сдают вправо, я накреняюсь всем телом, успеваю. Они скачут влево, я тоже. Главный останавливается, поднимается на задние ноги, кричит на всю долину:
— Иииигогооооо!
Я тоже топорщусь изо всех сил, пытаюсь повторить его движение, бью воображаемыми копытами по воздуху. Игого! Игого! Игого!
Лошади устали, сгибают длинные шеи, начинают щипать траву. Ладно, — думаю я, — трава не так и плохо, удачно, что мне не выдали свиней. Сажусь на корточки, надкусываю длинную зеленую стрелу, ай! Трава режет мою губу, я чувствую кровь, но не сдаюсь, начинаю методично жевать. Честно говоря, отвратительно. Я всегда любила зелень, но другую, затейливую, в грузинских шариках пхали или в израильском табуле. Лошади смотрят с одобрением, у меня ощущение, что главный хочет похлопать меня по плечу копытом.
Вроде бы я недурно справляюсь?
Жду, что дверь, оставшаяся где-то далеко позади, откроется, я услышу волшебный звонок. С лошадьми хорошо, но мне надоело жевать осоку, да и весь этот тест высосан из пальца. Все-таки я давно привыкла ко всему в своей новой стране: к пересоленному мясу, к необычным напиткам, к чересчур сладким пирожкам, к тому, что не могу купить любимый сорт хлеба, к тому, что все орут, к тому, что все улыбаются. Непонятно, зачем мне учиться издавать звуки как у фламинго или ползать черепахой для получения какой-то несчастной карточки. В последнее время я теряю уверенность, что мне вообще нужна эта страна, но кажется, на самом деле я достаточно ассимилировалась, чтобы не хотеть ни в какую другую. Где-то был дом, но где?
— Иииигого! — я вспоминаю, что так и сижу на поле с недожеванным пучком травы во рту, быстро сглатываю, поднимаюсь.
Красавец жеребец обхаживает меня со всех сторон, обмахивает длинным серым хвостом.
— Иигогоооо! — ржет он мне на ухо. Теплые ноздри вздрагивают прямо у моей щеки. — Иииии… Ииииии… Гооо… Гооо!
Внезапно он кладет передние копыта мне на плечи, придавливает тяжестью всего своего конского тела. Я чувствую, как сзади в меня тычется его огромная штуковина. Господи, — думаю я, — как оно вообще называется у коня? Елдак? Каким-то образом жеребец сдирает с меня юбку, и эта штука, невероятного, ошеломляющего размера, внедряется в мои внутренности, молотит по матке, по кишечнику, по печени, достает до ребер, до солнечного сплетения. Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться, хватаюсь за траву руками, но не могу, я меньше, слабее, мне никак. Жеребец делает одно последнее движение, вдалбливает себя, как мне кажется, целиком, я вспоминаю жуткие сцены насаживания на кол из книжек, из последних сил шепчу “ииигого”, чтобы сдать этот гребаный тест, не потеряться на последнем шаге, и тут он выходит, проводит влажным носом по моему лицу, прихватывает бархатными губами мое ухо.
— Ииигогоо, — говорит он нежно и быстро скачет вдаль, за своими товарками.
Звенит звонок как в театре. Дверь вдали раскрывается.
Я натягиваю юбку, иду враскоряку по полю. Я чувствую себя будто после родов, все разодрано, развалено, раздербанено в клочья, только нет ни всплеска окситоцина, ни радости от выполненной задачи, исключительно тупое удовлетворение. Если я рожу маленького кентавра, дадут ли гражданство? На что ты еще готова? — спрашиваю я сама себя. — Отличница. Все мое тело ощущается как емкость для конского елдака, теперь уже пустая, выпотрошенная.
Лучше бы попала к мышам, — думаю я.
А впрочем, неважно.
Сдалась.