Мой дед всегда любил петь.
Пел на дружеских застольях в дорогих ресторанах и дешевых чебуречных.
Пел в купе поездов, когда ездил на Дальний Восток читать лекции о революционном наследии Ленина.
А когда страна распадалась — даже вышел к Дому Правительства и постарался так спеть, чтобы демократы услышали его отчаянную песню и повернули время вспять.
Только у любой песни есть свой срок. Врачи диагностировали у деда рак гортани и вырезали ему голосовые связки под корень вместе со всеми песнями, наставлениями, прибаутками. Дед раскрывал рот, напрягался изо всех сил, только все впустую — ни слова оттуда не вылетало, сплошное дуновение смерти.
Дед впал в глубокую тоску. Язык жестов он учить не хотел, песню на нем не сложишь и анекдот хороший не расскажешь. Записками общаться — того хуже. Поэтому не ел, не пил, не спал, а только усыхал сутки напролет.
Тогда моя бабка в тайне от всех сходила к знакомому охотнику и принесла от него специальный манок, который имитировал голоса птиц. Подуешь в него — и песнь зяблика звучит так, что не отличить от настоящего. Будто по телевизору “В мире животных” включили, не иначе.
— Хватит усыхать, любимый. Будем с тобой птичью азбуку учить, — сказала она деду.
Дед сопротивлялся поначалу, но он слишком любил мою бабку. Поэтому долго перечить ей не мог. Вдвоем они заперлись в комнате на целый месяц. Выходили только, чтобы приготовить обед или стакан воды себе налить. Все остальное время учили птичий язык. С утра до ночи в их комнате зяблики пели, да бабка иногда поругивалась.
А спустя месяц дед с бабкой вышли из комнаты совсем другими людьми. Бабка разработала целый птиче-человечий словарь, чтобы дед и дальше мог петь свои песни и излагать свои революционные мысли. Для каждого слова и выражения она подобрала птичий аналог.
Спасибо — стало Фью.
Подай мне воды — фьютифью.
Да здравствует революция — фьююютифьююю.
В общем, начал дед разговаривать и песни петь, как когда-то. А бабка переводила. У нас с отцом не было столько времени, чтобы выучить птичий язык деда. А уж про всех остальных — вообще молчу. Поэтому отныне, куда бы дед ни пошел — бабка с ним.
Так дед вернулся к нормальной жизни.
Он ходил на ипподром смотреть скачки и проигрывать последние копейки, ходил в чебуречную пить водку с товарищами и костерить правительство, ходил ко мне в школу на родительские собрания. Всюду бабка его сопровождала и переводила его щебетания.
Однажды он даже выступил на красном митинге против реформ. Вышел на сцену перед десятком тысяч возмущенных коммунистов, взял микрофон в руки, поднес манок к губам и защебетал.
— Фьюфью фьюти фьюти фьююююю фьютиииии фь фь фь.
Десять тысяч ртов недоуменно молчали. Тут дед передал микрофон бабке.
— Банду Ельцина под суд. Не дадим жирным котам капитализма расхищать народное богатство, — перевела бабка трели деда. Народ и заликовал. Площадные голуби — и те присоединились к всеобщему гвалту.
Отец потом мне рассказывал, что после митинга дед с Лимоновым и Летовым на троих ящик коньяка выпили и все обсуждали грядущую революцию. А потом пьяный Лимонов деда в шутку петухом назвал. Дед вскипел и дал Лимонову кулаком прямо в нос. Лимонов от удара так опешил, что с того вечера окончательно фашистом стал.
Только отец мой тот еще фантазер. Истории его надо как минимум на десять делить. Но черт с ним с Лимоновым.
Дед мой стал локальной знаменитостью. Птичий атаман, так называли его в газетах. А телевизионщики захотели про него снять репортаж. Приехали к нам и хозяйничали, словно у себя дома.
— Перенесите стол в другую комнату. Там света больше, — скомандовал оператор и мы с отцом повиновались.
— Нет, пожалуй свет лучше там. Верните как было, да пошевеливайтесь. Мы уже от графика отстаем, — продолжал раздавать команды он.
Дед волновался.
Его еще никогда по телевизору не показывали.
Он с утра пораньше сходил в парикмахерскую, где ему зачесали назад седые волосы, выбрили щегольские усы и надушили дорогим одеколоном.
Дед выписал на бумажке все, что хотел сказать миллионам телезрителей. О социальной несправедливости, о важности революционной борьбы, о грабителях во власти. Завершить свою птичью трель он планировал признанием в любви к бабке. Потому что социальная несправедливость — это, конечно, важная тема, только ничего важнее любви на свете не существует и существовать не может. Ленин — и тот не так важен, как любовь. Так думал дед.
Он сел за стол, бабка села рядом, дуло камеры нацелилось ему прямо в лицо. Оператор нажал на Rec и дед защебетал. Бабка старательно все переводила, а потом на середине его речи оператор выключил камеру и сказал, что для сюжета ему достаточно.
Дед очень сильно разозлился, но бабка его успокоила.
— На телевидении лучше знают, как сюжеты монтировать, — сказала она ему и потрепала его по щеке. Бабка всегда знала, как деда успокоить. Получилось у нее и в этот раз.
Вечером мы все собрались возле телевизора.
Я, отец, бабка, дед, соседи.
Парикмахер закрыл пораньше свой салон и пришел к нам в гости посмотреть, как его работу на всю страну покажут.
Мы тогда еще не знали, что телевизионщикам верить нельзя ни при каких обстоятельствах. Тонуть будешь и тебе руку телевизионщик протянет — все равно жди подвоха. Где-то, да обманет. Такая у них природа.
Короче говоря, телевизионщики взяли щебетания деда, да перевели по своему.
Вместо призывов к революции — признания в любви к банку Менатеп за то, что пенсию вовремя выдают.
Вместо трелей о грабительской сущности капитализма — рассказ о том, как стало здорово, что компания Макдональдс расширяет свое присутствие в стране.
Вместо признаний в любви к бабке — призыв срочно смотреть вечером новый сериал, который дед всегда смотрит и телезрителям рекомендует.
Все помрачнели.
Один только парикмахер радовался. Щегольские усы телевизионщики испортить не могли.
А бабка помрачнела сильнее всех. Ей стало обидно за деда, что ее сердце не выдержало такой обиды. Она вдруг вскрикнула, схватилась за грудь и замертво упала на пол.
С того дня дед остался один. Не с кем ему стало поговорить. Никто кроме бабки птичьего языка не знал. Дед щебетал, щебетал, да все без толку. Я попытался его язык выучить, да слишком сложным это оказалось для меня.
Особо остро я почувствовал одиночество деда на поминках. Дед встал с рюмкой в руках, утер слезу, поднес манок к губам и защебетал так, как никогда не щебетал до этого.
— Фьюфьюфью, — надрывался он.
Я не понимал ни слова из его трелей, но кожей чувствовал, что говорил дед о любви и о том, как будет не хватать ему бабки в этой жизни. Только никто кроме меня не понял, что же дед имел в виду.
А товарищ деда по партии встал и сказал:
— Какая красивая песня у тебя, Вань. Всегда ты мог песней настроение поднять. Это у тебя что-то из Булановой?.
Товарищ деда начал аплодировать. Все собравшиеся к нему присоединились. Один я не хлопал. Я все смотрел на деда и видел, как он на глазах уменьшается. Все меньше и меньше. Пока не стал мой дед размером с горошину. Только и этого никто не заметил, кроме меня.
С тех пор дед перестал ходить с товарищами в рюмочную. Не ходил на митинги. Перестал ходить на ипподром. Лежал целыми днями на диване и смотрел в потолок.
Не знаю, что именно происходило в душе у деда. Но спустя несколько месяцев такого лежания на диване, ему пришла в голову идея. Раз люди его больше не понимали, то почему бы ему не обучить коммунизму и азам революционной борьбы птиц?
Он взял с полки “Манифест коммунистической партии”, вышел во двор, сел на скамейку и начал насвистывать дворовым голубям:
— Фьютифью, фьютифью, фью фью, — то есть “Призрак бродит по Европе - призрак коммунизма”. Голуби оказались благодарной публикой и внимательно слушали деда.
С тех пор каждый день он выходил на улицу, садился на скамейку и читал вслух птицам. Вслед за Манифестом пошел “Капитал”, после него “Государство и Революция”. Многое сам им разъяснял, насколько понимал коммунистические идеи. Только про то, как Мао воробьев истребил дед деликатно умалчивал. Зачем птиц зря расстраивать?
Не знаю, понимали ли они щебетания деда. Только с каждым днем слушать его собиралось все больше птиц. Скоро весь наш двор был заполнен птицами: голуби, вороны, сороки, жаворонки, откуда-то два попугая прилетели. Птицы садились деду на шляпу, на плечи, на руки. Иногда его самого было не видно, сплошной птичий интернационал.
Как-то чинуши из управляющей компании пытались прогнать деда и его птиц, только птицы взбунтовались, заклевали чинуш так, что те бежали, прикрыв голову. В другой раз птицы атаковали “Мерседес” бизнесмена, который хотел в нашем доме сауну открыть. Пометом закрасили его машину в белый, проклевали ему дырки в шинах, не пустили на объект подрядчиков.
Казалось, птичья революция не за горами.
Только однажды дед не вернулся домой. Не пришел домой и на следующий день. А потом отцу позвонили, он молча все выслушал, трубку повесил и две недели с красными глазами проходил. Затем позвал меня на кухню, налил себе стопку, опрокинул и сказал:
— Ты уже взрослый. Ты должен знать всю правду о своем деде.
Отец замолчал.
Молчал долго.
Смотрел в окно на скамейку, где дед занимался революционным просвещением птиц. Думал о чем-то своем. Потом прикрыл глаза и сказал:
— Дед открыл форточку, встал на подоконник, превратился в птицу и выпорхнул в окно. Теперь он будет путешествовать по всему миру вместе со стаями перелётных птиц, распространять всюду идеи птичьего интернационала и готовить мир к птичьей революции.
Вечером мы с отцом вышли на улицу, сели на скамейку. Отец поднял голову наверх. Над нами пролетала стая птиц. Отец указал на них пальцем и сказал:
— Смотри! Видишь во главе клина птицу? Это дед, ведет своих учеников на юг.
Отец вскочил, замахал руками и закричал:
— Да здравствует птичий интернационал!
Я тоже закричал:
— Да здравствуют герои вечной птичьей борьбы!
P.S.
Через несколько лет я узнал правду.
Дед возвращался домой из банка, куда ходил получать пенсию. Его подкараулили неподалеку от железнодорожных путей гопники. Стукнули по затылку металлической трубой, сломали зачем-то манок и убежали.
Похоронили деда рядом с бабкой. В ладонь ему вложили поломанный птичий манок.
С тех пор прошло очень много лет.
Я вырос, поглупел, переехал жить в Испанию. Но иногда я выхожу поздним вечером на прогулку в парк, сажусь на траву и слушаю пение птиц. И каждый раз на прощание я вскидываю вверх кулак и шепчу себе под нос:
— Да здравствует птичий интернационал имени моего деда!