Он ушел на войну по пьяни. Видный — высокий, широкоплечий, зубастый, с белыми ровным зубами. Обаятельный и простой. Без лишних заморочек в голове. Естественно, имел много баб. Он был похож на того белокурого актера, который играл Тора. Со здоровенными кулаками-молотами.
Одна беда — бухал. Кодировался раз десять, но толку не было. Самое долгое мог продержаться полгода. Потом по новой. Жена выставила его, переехал к матери.
Мать тоже всю измучил: постоянно клянчил деньги, которых не было, за один вечер мог выпить полторашек десять пива. Они теперь поменялись местами. Раньше постоянно выпивала она, потеряла хорошую работу.
Он и сам от себя устал и просто в какой-то момент, на похмельном кураже, взял да и позвонил. Договорился, сел в поезд и поехал.
Пока ехал навеселе вместе с кем-то из знакомых и похмелялся по пути, ему было похрен. Но потом, когда пить уже было нельзя, когда им уже сказали, куда их припишут, когда все стало ясно, он звонил матери и плакал.
Он звонил и мне. Сначала по видео из учебки где-то под Ростовом. Был бодр, обрит наголо, ему это шло. Улыбался. Отдохнув от бухла, он отлично выглядел. В другой раз он звонил уже просто по телефону. Я был на улице, ждал трамвай, ехал от стоматолога, а он сказал, что их со дня на день отправят на передовую. В минометный батальон. Позже я читал про эти «кочующие минометы». На самый передок, где самое мясо. Из 100 возвращается 98. Он плакал. Он понял, что ему пиздец, и я тоже это понял. И вот он просит простить меня за все, а я, дурак, тоже прошу его, чтобы он простил меня за все. «Я вернусь, я обещаю!». «Конечно, вернешься, братан, еще побухаем с тобой на даче, как раньше…».
Ты как будто стоишь в темноте с человеком. Только ты из нее выйдешь, когда положишь трубку, а он останется там вместе со смертью. Ты можешь только начать вдруг усиленно молиться об окончании войны, молиться за него. Ты думаешь: что, если я пообещаю Богу, что отдам свою руку, лишь бы мой брат вернулся. А потом понимаешь, что ты не готов отдать руку за брата. А потом в другой части света начинается еще одна война. Вот тебе и молитвы.
— Дело вот в чем. Сын ваш жив, но... Как бы вам это объяснить… Тут надо время, чтоб осознать. Он получил серьезное ранение. В голову, очень серьезное. И пришлось сделать ампутацию. В общем, нет у него головы теперь. Только шея, а выше ничего.
На этом моменте все мамаши, естественно, падали в обморок. Потом уже после нашатыря, задавали один и тот же вопрос: как это так, без головы? Приходилось объяснять, что дыхание через трубки, питание через инъекции. Главное, что не поражен мозговой ствол, который регулирует функции организма. Поэтому тело и может продолжать жить. И, возможно, не только тело. Есть данные, подтверждающие продолжение некоторой мыслительной деятельности: движения, реакции…
— Ну что, нужен он вам такой?
— Так ведь это ж сын мой…
— Вот здесь тогда подпишите.
После укола ее завели в комнату безбашенных. Там было четыре койки, на каждой по телу. Ее подвели к той, где лежал он. В красной футболке, у других были других цветов, и в подгузнике. Она смотрела туда, где должна была быть голова. Все выглядело несколько иначе, чем она ожидала, — не отрубленная шея, а длинный яйцевидный отросток. На самом его верху мигала зеленая лампочка. Рядом две дырки.
— Зеленая, значит, бодрствует, — объяснил ей врач. — Про сон потом… Я пока отойду. Если что, тут медбрат.
Она осторожно подсела к сыну и взяла его ладонь. Слезы не переставали, горячие волны обжигали грудь изнутри. Она долго гладила его, качаясь взад-вперед, пока вдруг не почувствовала, как его ладонь несильно сжала ее руку.
«Слава богу, жив. Молилась, чтобы жив, и вот живой. Пусть и так. Что-нибудь, как-нибудь…»
Его душа еле жива и заперта во тьме, но все понимает, принимает, видит, любит. Прощает. Побудет еще немножко в этом мире. Это ничего. Маме это нужно.