— Просто начни замечать вокруг хоть что-то хорошее и тебе станет легче. Нам тоже. Спасибо.
Это Саша, дочь. И ее фирменные, всегда безупречные суждения о жизни.
Он не отвечает. Точнее, он отвечает, но не сразу. У него в голове все крутится и крутится что-то, что он пока не может поймать, идентифицировать. Он рассеянно смотрит на грязновато-серое пятно внизу входной двери — это от Пса, после прогулки тот всегда сидел под дверью и ждал, когда ему вымоют лапы. Пятно есть, а Пса нет. Пса нет, а пятно они так и не стерли.
— Папа, ты меня слышишь?
Он переводит взгляд на Сашу. Его голос спокойный и ровный — даже слишком. Он улыбается — да все порядке, а что не так? Рот произносит какие-то слова:
— Если бы в этом мире присутствовало хоть что-то хорошее, я бы, наверное, заметил.
Кажется, Саша подстриглась. Или просто подрезала волосы на пару сантиметров — женщины так делают. Это чтобы волос не расслаивался на части, всегда выглядел здоровым. Ему тоже надо бы подстричься, если они куда-то едут. Надо сделать это сегодня. Это недорого. Он не будет выглядеть здоровым — он уже не в том возрасте, чтобы выглядеть здоровым. Или бодрым. Или каким-то там еще. Тем не менее, есть шанс, что он будет выглядеть опрятным.
Господи, что он сказал ей только что?
Он что-то ей ответил?
А она?
— Если бы в этом мире присутствовало хоть что-то хорошее, я бы, наверное, заметил.
— Нет, пап, ты бы не заметил. Я поняла, в чем твоя проблема — у тебя негативное мышление и ты его успешно культивируешь. И главное — ты не хочешь ничего менять.
Такое ощущение, что информация в последнее время доходит до него окольными путями. Любые сообщения, особенно Сашины, добираются до головы не сразу, а через промежуток. Как будто слова попадают ему не в уши, а в ступни ног и еще долго ползут до головы.
— Зачем что-то менять? И так нормально.
— Ничего не нормально, я же вижу. Просто начни с малого, ты же любишь буддизм. Начни замечать простые вещи — хорошая погода, ну, или, наконец, дали отопление, или я не знаю что…
Хорошо, что на этот раз она обходится без обвинений в токсичности. “Папа, ты токсик” — так она ему говорит в последнее время и смеется. “Папа, ты токсик и всегда им был. Знаешь, сколько лет мне понадобилось, чтобы убрать все мои комплексы?”.
Господи, что она городит? Да с ней носились, как с писаной торбой. С ним в жизни никто так не носился, как с ней. А теперь он еще и этот, как его… токсик?
Пока пьют чай, он незаметно записывает себе в тетрадку новое слово. Дома гуглит. Выясняется, что токсик — это ядовитый человек. От английского toxic (ядовитый). Это он, значит, — ядовитый человек? Ну-ну. Между прочим, он всегда оперирует фактами. А факты — налицо. Планета загибается от людской халатности, мы на пороге Третьей Мировой, Искусственный Интеллект порабощает человека, институт семьи разваливается на глазах и так далее и тому подобное. Все плохо, абсолютно все — куда ни ткни.
А эти идиоты-автолюбители, которые бесконечно сбивают пешеходов? Пешеходы тоже идиоты, само собой. Неужели это так трудно — сначала посмотреть по сторонам, а не переть, сломя голову, на зеленый, как будто тебе выдали пожизненную индульгенцию на бессмертие? Хочешь жить — будь начеку и все. В этом нет ничего сложного. Если ты не идиот, конечно.
Хотя, — он даже останавливается. — А зачем это — жить? Все его друзья и родственники умерли. У него никого не осталось. Совсем никого.
— А как же мы, папа?
— Ну…
— У тебя есть мы.
— Но все остальные уже умерли. Из старшего поколения.
— А мы?
Он не отвечает. У него никого не осталось. Он совсем один. И это факт. Если бы он мог, он бы тоже умер. Но он не может. Не способен. Он уже пробовал.
Что-то хорошее
Он выходит из подъезда и совершенно случайно отмечает, что погода сегодня солнечная, а значит — хорошая. “Середина октября, а тепло. Лена бы порадовалась, октябрь — ее месяц”. День рождения жены был в первых числах октября — красивое время, когда деревья становятся разноцветными.
Что ж, — думает он, — хорошо именно то, что сегодня тепло, а не жарко. В жару в организме увеличивается расход энергии “ци”, а у меня она и так в дефиците. Расход “ци” приводит к дисбалансу “инь” и “ян”, как следствие — болят ноги. А когда тепло, но не жарко — “ци” в порядке. Я могу по-человечески ходить. И это хорошо.
Путь к метро лежит мимо школы. Школьников не видно — в будние дни их законно удерживают в этом богоугодном заведении. Он знает, что каждый понедельник дети слушают гимн России. По праздникам гимн и вовсе врубают на полную катушку — организована специальная трансляция. По праздникам гимн слышат все жители близлежащих домов. Вначале он негодовал: громкая музыка — это нарушение общественного порядка. Но в случае с гимном обыватель бессилен.
Он немного сочувствует детям, поющим гимн. Он помнит, что это довольно неловко — стоять в толпе и петь вместе со всеми. Особенно если у тебя и голоса нет. Хотя — наверняка кому-то нравится. Он тоже пел гимн в школе в свое время. Точнее — открывал рот. Это была обычная практика — пение гимна в начале учебного дня. Каждого учебного дня, не только по понедельникам. Весь класс вставал и пел гимн. А на стене висел портрет Ленина. Странно, что за столько лет почти ничего не изменилось. Разве что на стене висит другой портрет.
Он идет мимо школы, на территории которой стоят велосипеды, большие и маленькие. Велосипеды стоят как попало, просто прислонены к ограде, брошены безо всяких замков. Он считает велосипеды, их тридцать семь штук, и думает, что в этих велосипедах без замков тоже есть что-то хорошее. Во-первых, велосипеды — не автомобили, они не портят окружающий мир выхлопными газами, не давят людей почем зря, насмерть, следовательно, велосипеды — это жизнь. Во-вторых, хорошо, что на велосипедах кто-то катается. В-третьих, хорошо, что эти кто-то — дети. Он не может сказать точно, хорошие ли это дети, но к детям в целом, в их общей массе, относится неплохо. Дальше он думает о том, что у этих детей, владельцев больших и маленьких велосипедов, еще все впереди — целая жизнь. У кого-то она будет хорошей. И это неплохо. У кого-то жизнь хорошей не будет. Но — всем не угодишь.
“Ну, вот, порадовался, как мог, — думает он. — И хватит на сегодня. А то какой-то перебор хорошего уже”.
Он выходит на проспект Мориса Тореза, подходит к остановке, садится на лавочку и ждет автобус, который отвезет его к метро Площадь Мужества.
Он не думает о том, что так до конца и не сформулировал, что больше всего понравилось ему в тех велосипедах у школы. Но если бы он все-таки подумал об этом, то он бы понял: самое лучшее в велосипедах у школы — отсутствие замков. Это маленькие свободные велосипеды. Маленькие свободные велосипеды, стоящие у школы без замков. Впрочем, если бы он подумал об этом еще чуть дольше, он бы рассердился на самого себя. Нет, нет, это все чушь, это ерунда, какие еще маленькие свободные велосипеды, чего ты выдумываешь? Никакая это не свобода, просто понатыкали камер везде и все. Это страх, а не свобода.