До поезда оставалось два часа. Мама суетилась. Перепроверяла сумку в пятый раз. Точно все взял? Взвешивала в руке пакет с продуктами, проверяя на прочность — крепкий, должен выдержать. Наставляла.
Курицу сразу съешь, а то испортится. Живот заболит — выпей Ношпу, носков на неделю хватит, а потом придется стирать. В поезде сумку поближе к себе клади, в ноги, телефон с кошельком под подушку. Не оставляй без присмотра.
Сережа мычал что-то в ответ, усидеть на место не мог. Слонялся по квартире, брал в руки то одно, то другое. Недочитанных «Братьев Карамазовых», не по школьной программе, ему просто понравилось. Китайскую жабу с монетой во рту. Любимую кружку, мамину расческу — в зубцах запутались тонкие светлые волосы.
Не мог надышаться квартирой — смесь жареного лука, старых обоев, чистых полов, деревянных рам. Все ходил, думал.
Заглядывал в ещё теплые кастрюли на плите. Рассольник, рис, тефтели. В холодильнике — пол десятка яиц, полбутылки молока, пол буханки хлеба, четверть заплесневелого вонючего сыра.
Ничего он не порченный, это Камамбер.
Вот бы сбежать куда-то. Да куда там?
Повестку вручили неделю назад. Ну как вручили, запихали в узкую щель почтового ящика. Белый стерильный конверт. Холодный и влажный, будто его несли по улице прямо в руках. Печатные буквы смазались — отправляли еще теплую.
На сборы дали пять дней. У них сейчас все быстро делают — упрощенная процедура, все дела.
Сережа не удивился, он ждал — с тревожной обреченностью, как и все выпускники в этом году. Мама вздыхала, смотрела так, будто Сережа смертельно болен. Нежничала невпопад — гладила по щеке, целовала в лоб, крестила за спиной, — он чувствовал.
А еще плакала, пока он не видел, даже в день отъезда. Глаза налились горем, стали узкими, как у какого-то восточного народца в пустыне. Мама шмыгала носом, когда-то аккуратным, пуговичным, как у плюшевого зайца, а теперь распухшим.
Отпускать не хотела конечно. Но что она могла? Знакомых военачальников у них не было. Да если бы и были — никто не стал бы рисковать своей головой (... и жопой).
Сереже с его идеальным спортивным здоровьем военник не светил — семь лет плавания и пять шахмат (мозги тоже мышца, их качать нужно). Свалить из страны, как делали знакомые — вообще казалось невозможно. У Серёжи не было ни загранника, ни денег. Зато была мама — маленькая, стареющая, хрупкая и совсем одинокая. Бросить её никак было нельзя.
Если очень сильно чего-то хотеть, вселенная услышит и желание сбудется.
И где он это слышал? Может, где-то в ленте прочитал.
Замер в гостиной перед картиной-ночником — подарок от коллег на мамин юбилей. Внутри золоченой рамы с подсветкой — зимний пейзаж. Сосны, укутанные в снежные шубы, кренились, будто толпа пьяных ряженых. Снег искрился в чайном свете заката. Все, как настоящее, живое. Казалось, от картины веет холодом, хрустким, перечно-мятным.
Сережа вздохнул.
Вот бы в шкафу появилась Нарния, или палисадник под окном вдруг обратился в Таинственный сад — как в книгах.
Сережа, ты у меня такой выдумщик.
Сережа очень громко думал, прощался с квартирой. Время убегало бесполезно, как из прорванной трубы. Перед выходом нестерпимо захотелось в туалет.
Сходи на дорожку.
У двери в ванную, — двушка в хрущёвке, совмещённый санузел, — замер, сам не понимая от чего. Прислушался. Внутри шумело, но не как обычно. Унитаз тек давно — надо менять, пока счетчики не поставили, и так пол зарплаты на коммуналку уходит.
Но все было то некогда, то дорого.
Сегодня шумело по-другому. Унитаз не сбрасывал воду со звуком, будто тролль сморкается. Звук, мерно покачиваясь, то приближался, то отдалялся. Неуверенно знакомый, как услышанный всего однажды или очень давно.
Сережа нахмурился, вздрогнул всем телом по кошачьи.
Вспомнил.
Так звучит морской прибой.
Потянулся открыть дверь, отшатнулся. Ручка покрылась испариной. Выдохнул несколько раз, как перед заплывом, вытер ладонь о штаны. Щёлкнул выключателем и замер на пороге с занесенной ногой.
По кафелю песочного цвета растекалось море. Пахло солью и йодом, и немного сладковатой гнилью. Унитаз с открытой крышкой панически загудел, из порванной трубы бил фонтан. В мелкой водяной пыли застыла радуга, — начинаясь над сливным баком, поднималась вверх и таяла за сосновым бором.
Нога затекла, Сережа шагнул через порог, захлопнул дверь и повернул замок. Зажмурился, потряс головой, с силой похлопал себя ладонями по щекам. В фильмах так делали, когда пытались прийти в себя. Перестарался — чуть сам себя не ушатал.
Разжмурился. Море никуда не делось. Лежало впереди — бесконечное, сине-зелёное с прожилками света как мамины лазуритовые бусы. На горизонте — дымчатая серо-голубая полоса холмов. Метрах в тридцати от двери стоял полупрозрачный сосновый бор. Стволы мешались со столбами солнечного света.
Подбежала прохладная волна, промочила ноги и отпрянула, переливаясь в свете жёлтой лампочки. Или это солнце так светило? Ветер подул — теплый, запахло нагретой хвоей и травами. Наклонившись, потрогал песок, в который успел превратиться кафель — настоящий. Ствол сосны — в дорожках подтекшей смолы, молодая кора отстает тонкими пергаментными лоскутами, как обгоревшая на солнце кожа.
Все настоящее.
Серёжа расхохотался в голос, сосны, качаясь, заскрипели, будто ржали вместе с ним.
Из коридора послышался голос мамы — глухой ватный, как свалявшееся одеяло.
Сережа, пора выходить, ты где?
Сережа оглянулся на дверь, снова на море. Решать нужно было сейчас. Похлопал себя по карманам камуфляжных штанов и куртки — в гражданском идти запретили. Ни телефона, ни паспорта, ни денег.
А начерта ему в лесу?
Хотел было крикнуть что-то, но не смог.
Прости мам.
Лампочка мигнула и погасла, в глаза плеснули чернил. Море влажно шуршало, рядом журчал унитаз. Сосны скрипели одобрительно, ветер накатил волной — тёплой, сладко-солёной. Глаза привыкли к темноте. Вернулись море и бор, проступили мягкими контурами на линогравюре. Выкатилась луна — жаркая и круглая, как блин со сковородки.
Серёжа пошевелил пальцами ног, улыбаясь, зашагал вперед. Под ступнями влажно хрустело. Где-то вдалеке послышался паровозный гудок, стук колёс.
И мамино тихое.
Сереженька.