А черная роза — эмблема печали,
А красная роза — эмблема любви.
Про черную розу нам черти кричали,
Про красную розу…
Когда ему было лет 6 или, может, 7, Стас собрался в ИСКПЕДИЦИЮ. Хотел собрать для мамы большой красивый букет. Потому что где нарвешь цветов на улице Достоевского, там только чахлые деревья да узкие газоны с собачьими какашками. Подготовил все нужное для искпедиции: бутерброд с сыром, блокнот и ручку, сменные трусы, как всегда учила бабушка, и зонтик, как учил Винни-Пух. Мама тогда его быстро вычислила, и ни в какую искпедицию Стас не пошел. А мама осталась без букета.
——
Стас думает, купить ли Полине цветы. Нет, наверное, это слишком сопливо. Оглядывается по сторонам, отламывает ветку цветущей сакуры. Красиво, будто розовая пена. Выбрасывает ветку перед Полининым подъездом.
——
— Мам, я давно хочу спросить… А вот когда ты ставишь «сосиску» как реакцию, это что значит?
— Ммм… Сосиску?
— Ну сегодня я написал, что зайду к однокласснице. А ты ответила сосиской. Это было что вообще?
— А. Ну типа одобрение. Что я не против.
— Гм!
——
Они сидят в Полининой спальне, забравшись с ногами на кровать, смотрят рилсы, легко касаются друг друга волосами. Полина кладет телефон экраном вниз, отталкивает его подальше.
— Давай поцелуемся?
Ее лицо слишком близко, он боится двигать глазами. Вдруг они соберутся в кучку, будет смешно.
— Давай.
Она раздвигает его губы языком, он прикрывает веки. Надо куда-то девать руки, вот только куда. Осторожно сжимает ее в районе ребер, чувствует нежные кости под пальцами.
——
— Слушай, а если ты хочешь показать, что девочка тебе нравится. Ты какие эмодзи пошлешь?
— Ммм? С чего вдруг?
— Ну, например, вот такой усатый в очках — это типа хорошо или плохо?
— Никто не посылает девочкам усатого в очках. … Мам? Все в порядке?
— Ладно, неважно.
——
Он срывает несколько маков, начинает собирать венок. Ему нужно чем-то занять руки, чтобы не лапать бесконечно Полину. Плести венки его научила бабушка, когда он был маленький и ездил летом на дачу. Наверное, выглядит крипово. Метр девяносто, возится с маками на Калемегдане.
— Мне кажется, нас арестуют. За воровство маков!
Полина надевает венок, в темных волосах алые капли. Смеется.
— Мне-то все равно, а тебе здесь жить!
— В смысле?
Она говорит, что все придумала, решила поступать на филологический в Питере. Хочет писать. Не на сербском же. Да и факультет тут так себе, сельский. Поедет летом туда.
— Ты не скучаешь по белым ночам? Здесь в 8 вечера темно, не могу привыкнуть.
— Ну, по-разному… Поль… Там ведь, ну, СВО.
— Да я же девочка.
——
— А вот ты видела же мою маму…
— Ммм?
— Ты бы какие ей цветы купила?
— День рождения?
— Не. … Она плачет третий вечер. Опять какой-то всратый кент, кажется. Типа как-то порадовать.
— А какие у нее любимые?
— Не знаю.
— Стас! Ну как так?
— Ну?
Она ложится на спину, расстегивает джинсы. Это уже третий раз, но он, как всегда, задерживает дыхание.
— Купи ей пирожное, может? У русских рядом с рынком имбовые.
——
Стас стоит за дверью маминой спальни, притаился.
Кажется, последний раз он подслушивал, когда был в первом классе. Папа тогда вдруг вынес в прихожую их самый большой чемодан, а мама что-то громко шептала, перекатывалась в крик, убегала снова в тихое шипение. Стас ничего не понял, кроме того, что мама расстроилась. Папа вернулся на выходных, повел его в кафе с гигантскими овершейками — Стаса потом дома вырвало; объяснял, что так бывает, иногда папы и мамы живут отдельно.
— Сережа, он собрался в Питер! Я не знаю, вдруг какая-то блажь! Девочка у него едет учиться в СПбГУ, вот и он тоже. … Ну что значит — взрослый?! У них там конь не валялся в голове, у этой молодежи. … Да при чем тут сепарация… Я тупо боюсь… Поговори с ним, расскажи, что там у вас. Ну, сделай раз в жизни что-то полезное…
——
— Я прочитала, что смайлик этот, который хохочет со слезами, немодный. Говорят, только старперы им пользуются.
— Хах, ну.
— А что модное?
— Ну, череп.
— Череп?.. Когда показываешь, что смеешься?!
— Ага.
— Господи. … А если сердечко? Сердечко-то у вас означает то же, что у нас, надеюсь?
— Мам… Ты же не расшифровываешь сердечки опять?
——
— Давай я буду тебе писать настоящие письма! Бумажные!
Полина подтягивает одеяло к подбородку, выставляет пальцы ног с розовыми ногтями, второй палец такой же длинный, как и большой, на щиколотке браслет из зеленого бисера. Опять смеется. На правой щеке ямочка, всего одна.
— Будем как «Разум и чувства». Или «Гордость и предубеждение»? Короче, как викторианский роман!
— А как ты рилсы и мемасы будешь слать? В письмах.
— Ой да! Ахахаха.
——
— А ты видел этот мурал?
Они с мамой выходят прогуляться, пьют кофе в Дорчоле, на бетонной стене напротив целующиеся лица: он с бородой, она с косами вокруг головы, под лицами национальный сербский узор, красно-синие ромбы.
— Короче, я читала историю, у Бронислава Нушича, что ли. Сербские Ромео и Джульетта, говорят. Жила здесь Баджа, юная девица, замужем за старым турком. А мимо ходил красавец македонец, Загла. Он бряцал саблей, а она на него из окна глядела. Ну и они, конечно, друг в друга влюбились. Без толку, как водится. Бадже нельзя было из дома одной выходить, в общем, им даже было не поговорить. И вот, Загла придумал, что можно пользоваться селамом, языком цветов, который в гаремах использовали. Типа любая девушка турецкая его знает. Привлек своего щенка, научил, как бегать к Бадже во двор. И так они стали переговариваться. Он ей гвоздику: Ты в моем сердце. А она ему мяту: И ты мой любимый. А он ей базилик: Думаю только о тебе. А она ему еще что-то там. В общем, все это ужасно романтично.
— И чем закончилось?
— Да ничем. Баджа уехала из Белграда с мужем. А Загла не знаю что. Женился, наверное, на сербке какой-нибудь. Или опять на войну ушел.
Мама отпивает глоток кофе. Лезет в сумочку за телефоном, смотрит на экран, мрачнеет, кладет обратно. Веселая она выглядит лет на десять моложе.
— Мам, слушай. А какой цветок там означал «иди на хуй»? Прости, конечно, за мат. Крапива?
Мама краснеет, фыркает, резко ставит чашку на стол, проливает несколько капель кофе.
— С чего вдруг?
— Да мне кажется, пора этому твоему послать.
Мама смотрит на мурал.
— Знаешь, когда мы с твоим папашей разошлись, ты собирался в экспедицию. Взял бутерброд, зонтик еще, деловой такой. Я тебя в 6 утра в дверях поймала. Сказал, что пошел мне за цветами. Я тогда невероятно растрогалась. … Так, ладно, а какой смайлик-то может означать «иди на хуй»? Есть такой?
Мама делает еще глоток своего капуччино, смотрит на него из-за края чашки. Стас думает, что, если бы они были в американском фильме, мама бы сейчас сказала: Я тебя люблю. И я тебя тоже, — ответил бы Стас. Это был бы невероятный кринж.
Хорошо, что они не в фильме.
— Крапива! — повторяет мама. И снова фыркает.