Мы с братом пришли на пляж позже всех. Нам нравилось здесь притворяться подростками — такими, которых зовут по несколько раз, кричат с первого этажа «Спускайтесь! Завтрак готов! Бабушке нужна помощь! Полить помидоры! Съездить за молоком! Смотрите, на улице радуга!». А мы лениво и раздраженно, почти одним голосом кричали в ответ «Уже иду» или «Ну сейчас», не готовые так просто оторваться от своих занятий — я сидела с книгой, он во что-то играл в телефоне, в общем, все было как раньше.
До берега было совсем ничего, выйти из калитки и спуститься по лестнице вниз, по крутому обрыву, и вот ты уже в воде. Мы были здесь уже неделю, но каждый раз, когда я подходила к обрыву, мне нужно было остановиться и что-нибудь вспомнить. Каждый раз я старалась достать новое воспоминание: некоторые были уверенными, я точно знала про них, что это было. Как соседский мальчик предложил мне спуститься вниз и сделать «вот так» (он показал на сложенных пальцах что-то вроде поцелуя), и я убежала. Или как мы с бабушкой и ее подругами купались голыми на Ивана Купала. Или как мы с братом закапывали друг друга в песке.
С некоторыми воспоминаниями было что-то не так, про них можно было сказать только «кажется». Кажется, папа учил меня кататься на велосипеде, и было страшно, когда он отпускал меня ехать самой вдоль обрыва, и я боялась, что полечу вниз вместе с велосипедом. Или вот, кажется, мы ловили раков голыми руками, и у меня была аллергия на водоросли, а может быть, и не у меня, сейчас же ее нет. А еще кажется, что я помню, как мы впервые сюда приехали, но этого я помнить просто никак не могу, мне и двух лет не было. Все это похоже на воспоминания, которые появляются по фотографии, а уже потом вокруг достраиваются окружение и ощущения, но самое воспоминание выглядит картиночным, неживым.
Я пыталась вспоминать, потому что мне было просто необходимо что-то понять. Но пока получалось как в сказке «пойди туда — не зная куда, принести то — не знаю что». Не получалось быть такой героиней, которая возвращается в прошлое и там находит все ответы. Мне жизненно необходимы были они, эти ответы. Но их не было. Тогда я стала надеяться, что что-то придет во сне, когда буду спать на старом детском диване, но я просыпалась полная бесполезных и дурацких мыслей. Мне ничего не снилось.
Пока мы стояли у обрыва, я смотрела внимательно на брата, пытаясь увидеть в его лице следы похожей работы. Пытается ли он тоже что-то осознать или ему еще рано так себя мучать? Это было его первое лето после отъезда, мое — десятое.
Мы присмотрелись к берегу и увидели странное. Бабушка отплыла далеко к камышам, отсюда можно было узнать только ее кудрявую голову, а мама и Олег сидели на песке и копались в нем детскими лопатками, как будто что-то искали. «Может быть, мама потеряла сережку», сказал брат, и побежал вперед, чтобы помочь. Я спускалась медленнее, разглядывая траву на склоне. Вспоминая названия: полынь, шалфей, донник. Все потеряло свой цвет под августовским солнцем, смешалось в одну кучу, это были просто сорняки, и зря я пыталась придать им значение.
Мы сбросили тапки и шли по горячему песку. Мама и Олег сидели к нам спиной, их руки и тела были в грязи, как будто они рыли яму. Брат подбежал первым и окликнул маму. Когда она повернула голову, я почувствовала, что не помню эту женщину. К нам повернулось сияющее от радости лицо, ее радость заслоняла собой солнце, а вокруг по воде расходились блики. «Разве вы не видите?», — сказала она, запинаясь, как ребенок, который бежал наперегонки, — «Мы строим замок! Присоединяйтесь!». Мы заглянули за их спины и увидели уродливую гору песка, Олег сказал: «Вот ров. Чтобы защитить от захватчиков. Вы захватчики или друзья королевства?». Мама сказала: «Видишь тех бешеных детей? Вот они — точно захватчики». Она показала на другую часть пляжа, там пятилетки тоже возились в песке, и рассмеялась. Блики на воде усилились. Мама набирала в руки мокрый песок и делала башенки из капель. Сверху она положила водоросли и ракушки. Олег хлопнул по самой высокой башне своей огромной ладонью, и замок покосился. Он посмотрел на брата и сказал серьезно: «Давай к нам, надо строить укрепление». Брат покачал головой и через секунду исчез в воде. «А ты?» — мама продолжила разглядывать меня своим бешеным, небывалым взглядом, — «Тащи еще ракушек и водорослей, наш замок недостаточно красивый». Олег наклонился и что-то шепнул ей на ухо, она чуть не свалилась от смеха. Я воспользовалась моментом, отошла подальше и села греться на песок.
Через пару минут и они зашли в воду и ритуально оттирали друг друга от грязи, как делают обезьяны. Однажды я расплакалась при виде обезьян в московском зоопарке. То, что они делали друг с другом, показалось мне настоящей любовью. Это воспоминание — настоящее тоже.
Мне тоже давно пора было плыть, кожа неприятно нагрелась — с удовольствием упала бы в обморок от солнечного удара. Но я завела привычку что-то просить у воды. Контраст температур, как из бани в купель, кажется, так люди обновляются. Мне очень хотелось стать другим человеком. Но вода не исполняет таких желаний. Небо было жестким и безапелляционным, без единого облака, как на картинах о полуденном ужасе. Пусть будет «ясность».
«Дорогая моя река, ты помнишь меня ребенком, в твоих водах я росла, ты сделала меня сильной, дорогая моя река, забери у меня мои мысли, я так устала, любимая моя, даруй мне ясность. Позволь мне увидеть то, чего я еще не вижу».
Я плыла очень долго, в основном под водой: ныряешь, считаешь до десяти, оттолкнешься руками, вздох, и все заново. Опомнилась, только когда оказалась в водорослях, далеко за камышами. Отсюда не видно наш дом. Я легла на воду, закрыла глаза и разрыдалась. Не помню, чтобы когда-нибудь плакала прямо в воде — кто вообще так делает?
С пляжа исчезли все, кроме мамы. Она сидела на берегу и ждала меня возле того, что осталось от их с Олегом постройки. «Все ушли готовить ужин» — сказала она. Брат где-то там, наверху, рубит дрова, они так и не начали покупать уголь, бабушка до последнего не вылезет из огорода, нужно будет кричать, чтобы она подошла к столу, Олег разжигает мангал, мама еще в обед замариновала мясо. Только я медлила в воде — еще побыть одной, наедине со своими мыслями. Или сесть рядом, рассказать ей обо всем, положить голову ей на колени и плакать, спросить, что она думает, такое — это ваша «настоящая любовь». Вместо этого я спросила: «Что случилось с твоим замком?». «Его все-таки снесли те бешеные дети» — ответила она, и сразу добавила: «Но завтра мы построим новый». У нее был этот странный одухотворенный вид, которого я не видела ни разу в жизни. «Не помню, чтобы ты строила замки и вообще сидела на песке», — вырвалось у меня. Она проигнорировала это и окинула свои песочные владения взглядом. «С этого ракурса он похож на торт. “Замок любви”, помнишь, местная кондитерская делала, мы с папой покупали на твой день рождения?». Я не помнила «Замок любви», но теперь, возможно, буду.
Мы поднимались вверх, уходя от закатного солнца, в тишине.