В одной из параллельных жизней я работаю в старом статистическом управлении, похожим на то самое — из служебного романа, я много курю и много матерюсь, и поэтому отгородилась от всех стеллажами, но мне всё прощается — и дым и маты, потому что я всем всегда помогаю и я добрая, но очень сильно матерящаяся и прикуриваю следующую сигарету от предыдущей.
После работы я иду домой, пешком, я живу в домике с большой дощатой террасой, на которой всегда полно чаек и чаячьего дерьма — чайки в плане дерьма ничем не отличаются от голубей. Несколько раз в неделю я вытаскиваю шланг и смываю чаячье дерьмо струей воды, курю и матерю чаек так, что воздух начинает вибрировать. Чайкам нравится вибрировать, поэтому они прилетают сюда. Когда они улетают на рыбалку я сажусь на террасе на мокрые доски и смотрю как бейби-чайки шарахаются по берегу вместе с нянькой, а она их материт на чаячьем. Чайки вообще много матерятся и кричат, поэтому они любят тех кто матерится и кричит.
Соседи меня недолюбливают, но терпят, потому что я им всегда помогаю. Хотя для них я уже старая карга в шляпе, безумная чаячница. Они просто терпят и ждут когда я сдохну. Они могут видеть меня любой, они выбирают сами, потому что время в этом мире идет не линейно, всё существует разом, и каждый может видеть тебя таким как ему вздумается. Ты живешь сразу в каждом своем возрасте потому что возраста не существует. И времени как такового не существует.
В одно утро я просыпаюсь и понимаю, что во мне осталась последняя живая клетка, и как только она закончится и я закончусь. Я прекращаю курить, закрываю дом и иду куда глаза глядят. Я прохожу мимо нашего статистического управления, но вижу, что оно совсем не статистическое, у него другая табличка, да и здание другое; вокруг крыльца дымят молодые лица, юные и чистые, как свежевыжатый апельсиновый сок, именно апельсиновый, потому что их юные лица слегка недовольны, как и полагается юным лицам. Я иду мимо них и бывшего статистического управления, я иду по набережной где я когда-то пила пиво, материлась и много курила, и была многим недовольна, а все последующие несуществующие года я была многим довольна, кроме того как с нами обходится время, которого нет.
Я иду по склону высокого холма, вверх, иду между правой тропой и левой, иду и иду восемнадцать дней, я встречаю людей – у них всё больше времени и всё больше сил. Но я уже не говорю и даже не матерюсь, я не могу сказать им, что времени нет, что они одновременно и старые и молодые, я молчу и оставляю их жить в придуманном ими времени. Я встречаю банкира-одиночку, он ловит рыбу как чайка: прыгает с утеса вниз, потом поднимается и снова прыгает вниз, и так весь день. Но откуда-то я знаю, что он банкир. Я встречаю сердитого карлика, у которого шляпа в виде башни, он сердится на себя, что ничего не может сделать со своей совестью. Потом я иду два дня в пустоте, два дня в невесомости, и спустя ещё восемнадцать дней я вижу знакомый песок поросший соснами.
Я никогда здесь не жила, ни в одном из параллельных миров, но я сразу его узнаю. Я спускаюсь с горы и вижу среди этих сосен свой дом, домик, домишко. Соседи отмыли террасу и натянули сетку, чтобы чайки не прилетали. Соседи дождались. Я подхожу к своему дому, оборачиваюсь, вижу что никого вокруг нет, только я одна в лучшем своем времени, которого нет и моего тела нет, но я его чувствую, я срываю сетку и тут же налетают чайки и кричат кричат кричат словно они тоже все эти дни не разговаривали. А я плачу плачу плачу, ложусь на террасу, смотрю в небо – оно высокое как будто уже май, я чувствую солнце, всеми своими прожитыми годами (хоть их нет, но солнце я ими всеми чувствую), лежу и думаю, что, пока меня не было, чаек должно быть никто не фотографировал, чаячья летопись прервана, но их жизнь идет и жизнь моей единственной живой клетки тоже идет. Вдруг я испытываю такую благодарность к этой одной-единственной живой клетке, такой стойкой и живой, такой надежной и смелой. Я вижу чаек, я вижу их так отчетливо, как если бы они замерли прямо перед моим лицом, но они парят где-то высоко. Я вижу что они состоят не из перьев, а из взбитого снега, плотного взбитого снега. Я разглядываю их, каждую, пока они не сливаются с облаками и не уплывают куда-то в точку, где из-за чаячьих облаков показывается большое радостное солнце от которого я закрываю глаза.