Родители сказали идти на военную кафедру, чтобы не пойти в армию по “срочке”. В армии голову отобьют, а на кафедре отучишься и голова потом болеть не будет. Тогда это казалось разумным вариантом. Сейчас — не очень.
На сборах мы жили в военной части. В соседнем бараке жили ребята, проходившие срочную службу. Однажды они рассказали нам, что один призывник повесился, потому что его девушка написала ему в письме, что уходит от него. Еще они рассказали нам, что вытирают жопу рукой, потому что туалетной бумаги выдают мало.
Наш преподаватель-офицер говорил, что армия — это рай. Тебя утром разбудили, на зарядку повели, потом накормили, стрелять научили, потом еще раз накормили, потом на плац на строевую подготовку повели, потом еще раз покормили и спать уложили. Даже думать не нужно, все по расписанию. В общем, идите, ребята, служить по контракту. Никто из моих однокурсников по контракту служить не пошел.
Когда мне первый раз показали пульт, с которого запускается ракета, я очень удивился — он был максимально незатейлив, как будто это был не пульт, нажав на котором кнопки, можно уничтожить город, а деталь из набора лего дупло. Я ожидал увидеть множество лампочек, огоньков, голограмм. Я ожидал увидеть небольшой лас-вегас, но увидел дворец пионеров с парой тумблеров и несколькими пластмассовыми кнопками. Заметив мое удивление, офицер сказал: “В армии кто служит? Долбаебы. Чем для них проще, тем лучше”.
Было лето, 30+. Мылись мы два раза в неделю. К моменту мытья, трусы становились жесткими от пота и грязи. Шли мы до “бани” два километра, мылись по две минуты на каждого и шли обратно.
Я сдал все экзамены хорошо, кроме стрельбы и экзамена, когда нужно было надевать костюм биохимзащиты и противогаз. У меня никак не получалось надеть этот костюм. В какой-то момент, я, стоя на плацу, в накинутом на плечи костюме, развел руками и сказал офицеру: “ну не могу я его надеть!”. Мне ответили что-то вроде “долбаеб” и поставили “удовлетворительно”.
Мы принимали присягу на плацу перед самым большим (во всех смыслах) офицером в части. Он был реально очень большой. Сама присяга состоит примерно из следующего: шагаешь с автоматом, говоришь что-то торжественно, отдавая государству частичку себя и потом уходишь на ужин есть рыбу, пойманную из лужи и спать, думая то ли о маме, то ли об отбивной, то ли о себе когда-то маленьком, который вырос и оказался почему-то здесь — на казенной кровати с пружинами.
В части у всех не стоял. Все этим делились, думали, что нам в еду подсыпали бор. Я на тот момент был девственником, но тоже делал вид, как мог, что у меня не стоял и это беда. Один раз я сказал что-то не совсем убедительное — во мне засомневались, но я вовремя собрался и сказал что-то вроде: “ебаться круто, я люблю ебаться и в свое время делал это много. Вот как вернусь — первым делом поебусь”.
Каждый из нас за время сборов должен был подежурить и побыть дневальным. Это когда ты на тумбе стоишь днем и ночью, и спишь по итогу за сутки пару часов. Когда я стоял на тумбе, к нам в казарму постучали. А когда кто-то ночью стучит, то ты должен что-то вроде пароля спросить, а тебе должны что-то вроде пароля ответить. Я подошел к большой железной двери, открыл щелочку-форточку, а там наш главный офицер с кафедры — в шортах, и с осоловелыми глазами. Я спросил у него пароль, а он мне “студент, открывай!”. Это, конечно, был не пароль, это был приказ. Ну вообще я мог его застрелить. Ну или хотя бы дверь не открывать. И я долго переспрашивал пароль, но офицер от этого только распалялся и трезвел. Так бы продолжалось до утра, пока не подоспел второй дневальный, который сказал: “открой ему, блять” и пока я тупил, открыл за меня дверь. Я думал, что мне что-то будет за это, но нет, на следующий день офицер вел себя так, будто ничего и не произошло.
Вот и я пытаюсь так себя вести. Как будто нет войны, как будто нет убийств и смертей. Как будто я не офицер российской армии, хоть и в запасе. Как будто я не русский. Как будто я не человек. Как будто, как будто.
Идите нахуй.