С самого детства он знал, что станет однажды полезным. Его так растили: говорили, что он принесет всем счастье тем, что выполнит свой долг, то самое, ради чего и появился на свет — ради помощи своим близким, ради их хорошей жизни, улыбок и счастья. «Тебя родили для этого», — шептала ему мама, расчесывая светлые волосы сына. А потом рассказывала истории про таких же маленьких мальчиков, как и он, которые сделали то, ради чего были созданы, — и потом все были счастливы.
Гоша в это верил. Гоша ждал того дня, когда сможет стать полезным. Когда сможет сделать то, ради чего существовали похожие на него мальчики: светловолосые, зеленоглазые, с небольшой россыпью веснушек на носике-пуговке и такой же щербинкой между передних зубов. Он даже читал про них; любимая воспитательница в школе дала Гоше книжечку «Как стать настоящим…» без последнего слова — книжка поистрепалась за долгие годы, верхний уголок погрызли мыши, и название не сохранилось.
— Что там? — спросил он.
— Георгий, — улыбнулась воспитательница.
Гоша не поверил, прижал книжку к груди и побежал домой. Во дворе сновали коричневые куры, несшие такие же коричневые яйца — самые настоящие и полезные. Если у кого-то из соседей в кладке попадались белые, поговаривали, что в селение проник колдун. Гоша и в это не верил. Он был умным мальчиком — читал книги, — знал, как устроен мир, и мог ответить на тысячу вопросов матери и отца. Он знал даже больше старших сестер. Знал и то, что предназначен для чего-то очень важного. Правда, не знал для чего.
В той книжке — «Как стать настоящим…» — Гоша прочитал, что все мальчики должны строго следить за собой: чистить зубы и умываться, есть только правильные продукты, дружить только с правильными ребятами. Этому же его учил и отец, а мама только кивала и передавала сына обратно в руки мужа. Сестры сторонились Гоши — считали мальчишеские дела глупостями.
Каждую весну его знакомили с правильными ребятами — такими же, как он. Гоша знал, что однажды — как и они — сделает что-то очень важное. Каждую весну один из мальчиков куда-то пропадал, а потом возвращался — краше, сильнее, умнее. Гоша тоже ждал этого — отец пообещал, что и с ним произойдет то же. Он станет взрослым, думал Гоша. Он станет лучше. И сделает что-то такое, что никто другой не сможет.
Гоша спрашивал у отца, сколько ему еще ждать. Тот отвечал: «Недолго», потом кивал на календарь и добавлял: «Три весны». Следующей весной Гоша спрашивал снова — и отец снова говорил: «Три весны, сынок» и потом уходил в другую комнату. «Папа!» — кричал Гоша и барабанил в дверь. Оттуда доносились всхлипы и бормотание: «Три весны. Три весны». Гоша ничего не понимал и уходил гулять на поле — сухое и словно мертвое.
Однажды отец ответил: «Две весны», а через год: «Одну весну», а еще через год: «Неделю» — и Гоша не поверил. Он суетился вокруг матери, а та только повторяла слова мужа: «Неделю, сынок, всего неделю». Гоша сделался счастлив, путался в юбке матери, но та шикнула, и он убежал во двор.
— Не смей идти на поле! — рявкнул отец из окна их дома.
Гоша поник и ушел в курятник.
Солнце палило следующие пять дней. Со стороны леса раздавались страшные звуки, словно кому-то ломали кости. А из дома пекарки пахло сладко и сдобно: маслом и яйцами. Гошу обступали ощущения — так много их было, что, словно в кокон, они опутывали его и не давали пошевелиться. Он вздыхал. Он не находил себе места. Он был уверен, что это все для него: и солнце, и лес, и сладкие булки. Отцу сосед принес огромный моток пеньки, матери — мешок белых лоскутов, сестрам — румян на щеки. А Гоше — ничего. Он злился и хотел убежать на поле, но отец запретил. Отец сказал: «Сегодня поспи дома, завтра поговорим». Мать сказала: «Выпей молока, завтра отец с тобой поговорит». Сестры сказали: «Перестань ныть».
Всю ночь Гоша не мог уснуть. Молоко отдавало полынью — и ему было горько. Он вытирал язык тканью рубахи, но в горле все равно першило. Гоша хотел ругаться, да не умел. Он собирался заплакать, да никогда ему того не разрешали. Он бы сбежал на поле, если бы не запрет отца и его обещание все-все рассказать. Гоша чувствовал — знал, — что завтра станет «настоящим…». Гоша укутался в тонкое лоскутное одеяло и, ощущая, как торчащие нитки обернулись вокруг его ног, уснул, чувствуя крепкую хватку на щиколотках.
Когда солнце пригрело Гоше щеку, он проснулся. Во всем селении было тихо, только в лесу пели птицы. Треск веток прекратился; сладкий запах масла не долетал до их дома. Гоша тронул щеку и будто обжегся. Потом увидел пустую отцовскую постель. Он ждал его рассказа, но отец принес мутной воды и заставил выпить.
Потом он говорил, какое течение в их реке, и куда-то нес Гошу. Отец рассказывал, что пенька, когда намокает, становится не такой прочной — и если ее покрутить в одном месте, то там волокна разойдутся и нить порвется. Отец держал Гошу за руку и просил не бояться, когда тот перестал чувствовать ноги, когда тот перестал чувствовать живот, когда ему в лицо ткнулись длинные тонкие березовые ветви и закрыли ему веки. Потом Гоша перестал чувствовать и руку — отцовскую и свою. В голове звучали слова отца: «Если с кем-то поменяться, это тоже считается». Но Гоша никого не знал в их селении — все мальчики выросли и ушли. И зачем меняться и где? Ему нечего было дать взамен — да и ничего не хотел он получить.
— Просто не бойся, сынок, — негромко сказал отец.
— Юрий! — прикрикнули на него. А потом Гошу подняли — он будто на чем-то сидел — и понесли.
Он слышал тихие песни и шелест ветра в ветвях, чувствовал холодный запах березового сока, пропитавшего пеньку. Гоша телом узнал изгиб дороги — его несли к реке, ее шум нарастал, проникал сквозь березовые листья. Песни стали громче, мужчины закричали «дождя!», бабы застонали «дождя!». Земля под Гошей покачнулась — и он рухнул вниз.
Нити намокли и стали тяжелыми. Вода проникла в высохшие от жары веточки и намочила завязанные на них лоскуты.
Гоша почувствовал самыми кончиками пальцев ног ил и рассыпанные по дну камушки. В уши и рот хлынула река.
А на следующий день на поле пролился дождь.