Долго решали, что делать. Она всё считала. На счету пара тысяч, в конверте одна. Она крутила у себя в голове что-то сложное. Он спрашивал, что. Она отвечала:
— Не знаю.
Он тоже не знал. Ему было больно смотреть на труп. Постаревший малыш лежал так тихо, как подобает мертвым. Где-то в пять он перестал дурачиться и смешить, стал очень сердитым — всё ему было не так. Пробовали давать ему сладости, подсовывали ему игрушки. В шесть он потерял интерес к окружающим, в семь совсем захворал и слег.
На днях надо было освободить квартиру: не только от трупа, но и от себя. Хозяин решил продавать, а они ничего не решили.
Иногда, проходя мимо тела, он останавливался и спрашивал:
— Скажи, есть ли там что-то дальше?
Сквозь тишину проступали: шуршание клавиш, купюр и бумаги. Она всегда думала обо что-то, ловила его взгляд и обвиняла:
— Ты ничего не предлагаешь. Всё опять делаю одна я.
Они уже всё обсудили по кругу. Хоронить в чужой стране им нельзя — не положено по закону. Кремация — очень дорого и непонятно, как они будут жить дальше.
Просить о помощи некого. Друзья рассеялись по миру: стали совсем невидимки. Да и стыдно как-то им признаваться. Государство дало список необходимых документов, собрать которые можно в других государствах.
В одну страну поедешь — обратно не выедешь. В другую попробуешь — сядешь в тюрьму. Как бы там ни было, всё не отыщется. Когда-то скомкал ту самую бумажку, и получился милый журавлик. Запустили в небо — там он и сгорел.
— Чай будешь?
— Буду.
Лучшее, на что ещё были способны. Когда пили чай, показалось, что труп хрюкнул. Стало страшно, что ожил. Такое страшнее смерти.
Она быстро опомнилась:
— Это внутренние процессы. Что-то ещё продолжается. Не всё останавливается сразу.
Открывали окна. Проветривали, как могли. Закрывали вовремя рты и носы, наступали себе на горло. Получалось неплохо: соседи не ведали, что творится. Она просила:
— Пшикни на него ещё раз.
— Не поможет.
Она раздражалась, брала духи — делала только хуже. Он предложил обмотать тело прозрачной плёнкой. Взяли два рулона пищевой. Вместе переворачивали. В какой-то момент стало совсем не по себе. Это когда лицо надо было обмотать, и губы так ужасно сплющились, будто ребенок целует стекло, только вот не стекло, не ребенок, и не губы уже.
— Ну хватит.
— Что ты так сильно. Он же не кукла. Не вещь.
Оставалось два дня до конца аренды. Чемоданы собрали.
— Что будем делать?
— Не знаю. А ты что думаешь?
— Я не знаю. Может, к… Нет, плохая идея.
— Давай позвоним в службу.
— Ты что, совсем идиот?
— Я не знаю.
— Я знаю.
Он поехал заправить машину. Хотели продать, но это не быстро. В крайнем случае будет где ночевать. Штраф за такое небольшой. Другое дело — если увидят их вместе с незарегистрированным трупом.
— Я заправил так, что нам хватит выехать из страны.
— А граница?
— Спросим у чата про самый пустой участок.
Эту идею она уже много раз прокручивала, но каждый раз её останавливал вопрос:
— Как мы его спрячем?
Грим, шляпы, укроем так, будто спит, в багажник под барахло и молиться… Она не признавалась в том, что самое страшное не штрафы, не депортация, а то, что его у них заберут. Если люди заметят их труп, то это начало конца. Пока другие не тыкают пальцем, не бьют тревогу, можно ещё как-то пить чай, перемещаться, что-то придумывать.
Она посмотрела на лежащие у двери вещи, которые они с собой не возьмут, и решение появилось. Она показала на розового плюшевого медведя.
— Вот.
Он присел, посмотрел на неё стеклянными глазами и сказал:
— Мы герои тупого фильма.
— Хуже.
— Да, давай так.
Он сделал медведю надрез по шву на спине. Затем они выпотрошили из него синтепух, но специально не до конца. Потом стали примерять. Он держал труп, а она натягивала на него медведя. Возникла проблема с ногами: они не сгибались из-за пленки, а надо было согнуть, чтобы влезли. Чуть подрезали пленку и зацепили кожу. Осталась тонкая бескровная полоса.
Медведь выглядел странно, и они исправляли его синтепухом. Подкладывали его то там, то здесь. Устали от запаха разложения. Сделали передышку. Потом она всё зашила.
Надо было выезжать. Загрузили медведя и вещи. Что осталось — выкинули в черный бак. Всю ночь бегали, убирали. Утром сдали ключи. В дороге она сказала:
— Грустно так. Я буду скучать по этой квартире.
Он спросил:
— А мы снимем одну или две?
— Давай сначала разберемся с медведем.
К границе подъезжали бледные. Прошли легче простого. Остановились в кафе на заправке. Он смотрел в телефон. Она поморщилась, глотнув кофе.
Сказала:
— Нам хватит на комнату каждому, не на квартиру.
Он ответил:
— Я нашел лес.
— А чем будем рыть?
— Что-то придумаем.
Он взял медведя, баллонный ключ и салфетки. Она взяла воду и селфи-палку.
— На случай чего: у нас фотосессия.
Зашли поглубже. Он сказал:
— И сами не найдем.
Она ответила, что тем лучше. Сначала она ему помогала, царапая землю палками. Потом сидела, обняв колени.
Шкуру на медведе пришлось рвать руками. Размотали пленку. Малыш был покрыт морщинами, пятнами и вонял.
— Ладно, давай засыпать.
Она предложила, а сама продолжала сидеть.
— Я так устал. Начни ты.
— Я не знаю, как.
— А я, конечно, спец!
Она кинула в него горсть земли и рассмеялась. Он кинул в неё в ответ.
Потом они засыпали могилу и постарались её замаскировать. Пересадили куст, накидали веток.
Уже в городе он спросил:
— Может снимем одну ещё раз?