Она говорит, вчера расцвели тюльпаны в палисаднике. Она их сама сажала. Полола, поливала. Я не видела этих тюльпанов, но я знаю её руки.
Они у неё добрые.
Сегодня тюльпаны сорвали, она говорит. Пусто. По земле цепочка следов, такие влажные червивые дыры — некрасиво.
Я пытаюсь сказать что-нибудь, чтобы мои слова её как будто обняли.
Мы говорим с ней дважды в день. Утром она звонит, чтобы разбудить меня на работу, а вечером я звоню, чтобы послушать про тюльпаны. Иногда про правнучку, которую оставляют с ней посидеть. Иногда про дожди в других городах — если они проливаются на юге, значит придут и к нам, на север. Так ей иногда кажется. Ещё она говорит про Сашу. Её голос состоит из слезинок, нанизанных на нитку.
Мне хочется обломать руки тому, кто их украл. Эти дурацкие цветы.
Я рассказываю про свой день, про то, что уже достаточно тепло и никаких дождей нет, что денег хватает и я не голодная. Ей нравится это слышать, она радуется. А про то, что я постоянно бегаю по врачам, не рассказываю. И что сдохнуть хочется.
— А я только про тебя подумала, и ты звонишь!
А как я могу не.
Она же так старалась, растила.
Тюльпаны, космеи. И ещё цветы, из которых можно делать маленьких кукол.
У нее руки сделаны из теплоты.
— Мы с Сашей завтра на кладбище убираться.
Она говорит, что поедут к Денису, её внуку, и Мише, её мужу. Я хочу к ним, на кладбище, там в это время года невероятно красиво, куча полевых цветов. Не знаю, почему, но на кладбищенской земле все растет лучше, и гуще, и выше. И никто не рвет цветов с кладбища, все только рвут тюльпаны из палисадника.
К матери и братьям, наверное, не едут. Они где-то на другом кладбище, не помню.
— Мы везде убрались, мусор выкинули, помыли, пропололи.
Откуда в ней столько силы, думаю я, пока она продолжает шелестеть в трубке. Откуда столько силы — растить, растить, а потом хоронить. Растить, растить, а потом слышать: «У меня рак, мам».
— Саша нас отвёз, но он совсем плох стал.
Я хочу подобрать такие слова, чтобы они как будто подержали её за руку.
— Он начал забывать. У дедушки, представляешь, кто-то пионы посадил. Я у Саши спрашиваю, он говорит «Не помню». Я у всех спрашиваю, а никто не сажал. Откуда они там?
Кто-то рвет, кто-то сажает — я думаю о том, что никогда на свете не станет меньше цветов.
Мы продолжаем много разговаривать, она рассказывает мне про свои дни, а я про свои, она говорит, у нас завтра дождь, и я беру зонт. Я говорю ей, что очень сильно её люблю, и она говорит, что нет ей никого ближе чем я. Она говорит, чтоб я была здорова и жила.
Я обещаю ей прожить сто лет.