Ветер тащил мусорник по мостовой. Это был очень сильный ветер, даже лисы попрятались, а им ничего не страшно. Я убедился в этом еще давно, когда переехал жить в Лондон. Шел однажды по парку домой и вдруг увидел лиса, выходящего из-за какого-то куста. Он совсем не испугался, только посмотрел на меня мутно-белыми глазами — страшным, звериным взглядом, как смотрят безжалостные убийцы на свою жертву, без капли страха. Тогда я еще работал на старой работе, в большом стеклянном здании. Мне это казалось таким крутым, наполняющим. Я думал, что ходить в костюме, смотреть на графики, принимать решения — это все должно очаровывать, притягивать. Представлял, как поздно вечером туристы смотрят на небоскреб и видят там меня, сидящего за компьютером. Разглядывают светящиеся окошки на тридцатом этаже и думают, что там кто-то есть, кому не все равно, кто заботится об их финансах. У этого даже есть название — зондер. Но об этом я узнал потом, после приступа, после больницы.
Моя бывшая гордилась мной. Моим успехом, моим доходом. Считала это сексуальным. Шутила, что хотела бы заняться этим прямо у меня на работе, с видом на Темзу и туристов. Может, даже не шутила. Аппетиты у нее были запредельные. Все делал для нее. Она была невероятно красивой. Фигура греческой богини. Лицо как у голливудской актрисы. Требования как у римского императора. Она всегда знала, чего хотела. И я всегда ей это давал. Иногда, ближе к полуночи, ей хотелось фаст-фуда и я гонял на хай-стрит. Однажды ей захотелось суши. Знаете, как трудно найти хорошие суши в одиннадцать вечера в Лондоне? В мае прошлого года она разбудила меня ночью и сказала, что хочет на море. Утром мы были в Италии.
Я ничего не боялся, работал за десятерых. Помогал маме, гонял домой раз в квартал. Старенькая она. Отец умер десять лет назад, надо было ее поддерживать. Ремонт на кухне, новая сантехника. Надо было всем помочь. Начальник выжимал из меня все соки, адреналин зашкаливал. Чувствовал, что могу все, даже прыгнуть вниз с тридцатого этажа и приземлиться невредимым, разбив мостовую, оставив вмятину, как Халк. Я и был Халком, только злиться не умел. Если бы умел, обязательно бы выпрыгнул. Помню, один коллега, молодой индус, талантливый финансист, однажды сказал мне: «У тебя нервы из стали». Так и сказал. Я его толком не знал, даже имени не помнил, а он мне такое завернул. Я ответил, что у меня просто есть классная подружка. Он воспринял это всерьез. Его потом словили на корпоративе со шлюхами. Бедный парень, неприятно попасться. Наш босс тогда сказал всему отделу: «Шлюхи шлюхами, только не на работе». Все молча кивнули, все, кроме одной единственной женщины в нашем отделе. Ей было наплевать. Она привыкла. Вот у кого точно были нервы из стали, так это у нее. Представьте, что на вас каждый день выливают самосвал дерьма, а вы при этом еще без одежды и у вас горит экзема. Это наша работа, это модус операнди, это рутина. Так вот, представьте еще, что при этом одна половина вашего окружения не считает вас за человека, а вторая пытается в вас кое-что засунуть. При этом, те, кто льют дерьмо и те, кто пытаются засунуть, зачастую одни и те же люди. В общем, я думаю, вы поняли. У единственной женщины в нашем отделе были нервы из стали. Если бы не так, то с тридцатого этажа вылетел бы не я — могучий Халк — а большая часть мужского населения банка.
Мусорник, кстати, уткнулся в тачку соседа и теперь дергается. Сейчас завоет сигнализация, готов поставить на это. Сосед выбежит со всем своим семейством на улицу и начнет махать руками. Промокнет под дождем, продрогнет, еле устоит на ногах под порывами ветра, но все равно будет махать руками, со своей щетиной, животом из-под майки, женой и тремя детьми. Они сначала будут беспорядочно бегать, сталкиваться, падать, а потом он схватит застрявший под тачкой мусорник, тот хорошенечко отвесит ему по харе крышкой, он упадет под машину и все семейство будет его оттуда вытаскивать, как репку. Если их не унесет восвояси ветром.
Мне бы лечь спать сейчас, так советуют врачи, но я не могу. Пишу это в свой дневник и не могу остановиться. Врачи хотят лучшего, я понимаю. Терапевты, медсестры, кардиологи. Про одну медсестру я постоянно думаю. У нее такой взгляд, властный, приказывающий. Я готов сделать все, что она скажет. Я не шучу. Все. Что. Она. Скажет. Не знаю, в чем тут дело. Она в годах, какая-то странно некрасивая, но ее глаза, ее глаза сводят меня с ума. Хочется орать так громко, чтобы во всех домах лопнули все окна, у всех людей во всем мире лопнули барабанные перепонки.
Сосед реально вышел и вытащил мусорник из-под своего Форда. Скука. Помахал ему рукой. Он сделал вид, что не видит. Или реально не видел, как-никак я тут в темноте сижу. Я, по сути, живу в этой комнате, хотя у меня целый дом. Два этажа, две спальни, кабинет, кухня, гостиная и каморка. На второй этаж лень ходить. Там все еще остались вещи женщин, с которыми я спал. Я немного в них запутался, в женщинах, а не в вещах, и меня это раздражает. И злит, что они оставили свои шмотки и что кто-то из них может написать и попросить приехать. И придется объяснять, что я совсем не в курсе, где и что лежит. Пусть сами ищут. Там в одной комнате лампочка перегорела, так что им придется делать это в темноте. И было бы совсем классно, если бы они все разом приехали. Могли бы начать спорить, драться за юбки и топики, и неистово вопить. Мне нравится, когда кто-то вопит. Дает ощущение жизни. Поэтому мне нравятся лисы. Только ради этого можно было бы переехать в Лондон, если бы я тут уже не жил. Ради вопящих лисов.
Давайте я расскажу про приступ. Во всем виноват президент. Президент большой страны. Не знаю, в чем было дело, но чердак у него давно потек, при этом течь была размером с панамский канал. Жаль его не пристрелили. Я знаю, так плохо говорить, но жаль. Пытались же. Моя землячка его прикрыла, спасла. Представляете? В этом маленьком прыще на лице земли родился человек, который спас президента совсем другой страны.
Я потерял много денег. Не своих, денег компании. В этом не было ничего особенного, но что-то пошло не так. Во мне. Что-то сломалось. Дало ту самую течь. Может, сумасшествие заразительно. Но меня сломило. Снесло. Разломало. Знаете, как когда ураган идет по земле. Или когда атомная бомба разносит все в клочья, не оставляя ничего. Все сгорает, дотла. У нас в отделе был один еврей, так он говорил, что холокост значит «всесожжение». Вот это со мной произошло. Все сгорело. И я попал в больницу.
В тот день я был в офисе, узнал, что провалился, встал и пошел прямо к боссу. Сделал несколько шагов, но почувствовал резкую боль в груди, меня бросило в холодный пот, начало тошнить, я понял, что падаю, потом все потемнело. Последнее, что помню, как какой-то чел мне невозмутимо сказал: «Что-то ты какой-то бледный».
Меня выписали через три дня. Сказали, что я молодой, что риск для меня низкий, нужно только хорошо питаться, заниматься спортом, и убрать то, что может вызвать стресс. И со всем этим возникли проблемы.
Сначала меня втихаря уволили, сказали, что я поставил существование компании под риск, или что-то такое. Мне это показалось таким глупым. Весь мир сошел с ума, а они переживают о своем теплом кресле с видом на туристов. Мне выплатили какие-то деньги, чтобы я с ними не судился. Мне это показалось смешным. То, что мне дали денег.
Потом моя бывшая от меня ушла. Меня это убило. Я так много для нее сделал. А она просто слилась. Написала, что не готова к сложностям. И что ей очень жаль. Это мерзость. Я дам вам пример. Несколько минут назад, тут, под безумным дождем и сумасшедшим ветром, по дороге прошел человек. Вот его жаль. Или когда на улице стоит мальчик с голыми ножками, в грязи и с соплями на лице, а рядом старушка дрожащим голосом говорит: «Он сиротушка, сиротушка, дорогие мои, сиротушка, в грязи и соплях». Вот это жалость. Гадкая вещь. Ненавижу свою бывшую за это.
В общем, меня уволили и моя бывшая от меня ушла. Врачи мне сказали окружить себя тем, что радует. Я долго пытался понять, что это может значить. Нашел себе терапевтку. Сказал ей на первой сессии: «Хочу понять, что меня радует». Она ответила, что с этим можно работать. Мне это понравилось. Что с этим можно работать. Представил, как мы с ней из какого-то уродливого замшелого пня делаем маленькую красивую статуэтку человечка.
Она мне нравится, моя терапевтка. Не как женщина, не как друг. Тут что-то совершенно другое, не могу понять. Она иногда на меня смотрит и мне хочется плакать, выть. Она как будто дает право мне это делать. Плакать. Не уверен, понятно ли это. Чертовски приятное чувство.
Матери я ничего не сказал. Мы созваниваемся два-три раза в месяц и этого было достаточно, чтобы все скрыть. Она бы точно испугалась, если бы узнала, а я этого не хочу.
В общем, моя бывшая от меня ушла и я начал спать со всеми подряд. Точнее, со всеми, кто соглашался. Я определял это занятие в две категории: первая — «вам надо больше заниматься спортом» и вторая — «делайте то, что вас радует». Секс меня радует, тут даже терапевтка не нужна. Проблема в том, что кроме секса меня радовало мало что и они быстро уходили. Еще обвиняли меня в том, что мне равно. Так и говорили: «Тебе все равно». А мне не было, я просто не мог понять, чего хочу. Для меня как будто что-то было очень важно, до боли в животе важно, но я никак не мог понять, что. Я пытался им это объяснить, говорил про живот, как его крутит, как меня тошнит, что во мне будто что-то сидит, какое-то чудище, страшное чудище, которое шепчет мне на ухо мерзости, требует, издевается, будто я проглотил бомбу и она сейчас рванет, взорвется, разорвет меня на куски, и меня будет тошнить кровью, хватаясь за живот, меня будет тошнить кровью, пока я не пойму, чего же я хочу, и чудище будет улыбаться, скалясь, показывая зубы, разрывая меня когтями, и я упаду, и у меня не будет сил поднять залитый кровью белый флаг, и у меня не будет сил понять, чего же я так хочу, и я им всем, всем, это говорил, как мне хочется сдаться, умереть, проиграть, но их глаза округлялись, они крутили пальцем у виска, и я оставался один, в этой страшной затхлой комнате, совсем один, я смотрел, как они уходят, как садятся в такси, и я не мог подняться наверх, и я спал тут, на полу, и глубокой ночью меня будили лисы, и рано утром меня будил сосед, и я вставал и шел в ванную, и долго смотрел на свое отражение, на стертое, прозрачное лицо.
Ветер улегся. Старая газета прилипла к мостовой и теперь иногда вздрагивает. Скоро лисы выйдут из своих нор, молчаливо, кивая друг другу, принюхиваясь, они пройдут по лужайкам, по дорогам, сворачивая в переулки, пролезая сквозь дырки в заборах, они придут сюда, к моему дому, они мудро посмотрят на мои темные окна, они проберутся внутрь, зайдут в мою комнату, беззвучно обступят меня, и тогда самая главная из них молча выйдет вперед, откроет свою зубастую пасть, ее глаза сверкнут в ночи и осторожным уверенным движением она перегрызет мне горло.