Я обещал нашей Лене Прекрасной написать предисловие к пятнадцатому. Сегодня было уже двадцать третье, файл весил одиннадцать килобайт и содержал ноль слов. Жене же не мог написать шестой день. Точнее, бывшей жене. Хотя это вопрос грамматики. Если человек ещё три недели назад спал справа от тебя, оставлял чашку возле дивана, говорил во сне и заставлял покупать дезодорант без колпачка, — через сколько дней следует переводить его в прошедшее время? У Розенталя для этого нет правила. Есть настоящее несовершенного вида, есть прошедшее, даже будущее есть, а специального времени для человека, который ещё существует, но для которого ты не существуешь, почему-то нет.
Я открыл файл в десять тысяч семьсот сорок восьмой раз и написал: Любовь есть. Так называлась мамина книжка. Посмотрел на эту фразу. Написал:
Любви нет. Выглядит значительно убедительнее.
Если уж мне поручено объяснить читателю, почему книжка слепой женщины, умершей семь лет назад, называется "Любовь есть", надо хотя бы разобраться, почему она так уверенно это утверждала. Спросить автора было нельзя. Это, кстати, очень облегчает работу с авторами. Никаких дневников мама после себя не оставила. Строго говоря, она вообще не писала. Она наговаривала. Сначала на кассеты, потом в маленький серебристый диктофон, который подарила ей Лена, потом просто Лене. Лена записывала за ней в тетрадь и перепечатывала. После маминой смерти у Лены осталось семь тетрадей, несколько аудиокассет, на одной поверх маминого голоса неожиданно начинал орать мой “Мальчишник”: “У нас есть немного пива, и есть магнитофон, А ещё у Васи есть зажигательный музон”. И ещё был целый пакет отдельных листков. Издательница сказала, что хорошо бы кто-нибудь из детей написал предисловие. Нас шестеро, поэтому вероятность, что этим человеком стану именно я, составляла одну шестую. Но мои сёстры каким-то образом сумели изменить математику, и Ленке, как старшей (и как самой беззащитной) было поручено донести до меня вердикт:
— Чувак, ты лучше пишешь.
Это неправда. Я просто единственный из нас в детстве получил пятёрку за сочинение "Как я провёл лето", потому что наврал, что рыбачил на речке у тёти Вали, хотя всё лето провалялся с книжками на чердаке. С тех пор семья записала меня в литераторы.
Любовь есть.
Да нихера, мам, нихера. Это я сказал вслух. Мёртвым вообще многое можно сказать из того, что никогда бы не сказал …в живом виде. Они не обидятся. Или обидятся, но у тебя наконец появляется преимущество: они не смогут немедленно позвонить старшим сёстрам и сообщить, что ты хам.
Мам, Ирка ушла к человеку, имени которого я не хотел знать, но знал. Его звали Антон. Антон — гандон. Я мог забыть купить хлеб, выключить плиту, поздравить племянника с днём рождения, но имя Антон лежало в голове совершенно неуязвимое, прибитое, забетонированное.
Любовь есть. Спасибо большое, Антон. Моя жена ушла к тебе, упырь, из-за большой, сука, любви.
Я написал:
Есть вещи, существование которых нельзя доказать непосредственным наблюдением. Тёмную материю нельзя увидеть.Бога увидеть затруднительно, хотя огромное количество людей регулярно сообщает, что им удалось. Собственного лица человек без помощи отражающей поверхности тоже не видел никогда. Ещё нельзя увидеть чужую боль.Можно увидеть рот, который кривится. Слёзы. Но самой боли там нет.
Подумал и добавил:
Возможно, любовь относится именно к этим вещам.
Стёр всё. Это звучало очень по-книжному. Мама терпеть не могла, когда слишком хорошо звучит. Я попытался вспомнить её голос. Я знал голос, но вытащить из памяти не мог. И запах забыл. Нужно купить крем “Балет”. Она мазала им руки. Я попробовал вспомнить, какая она была на ощупь. Тоже нет. Всё, всё растерял. Бесит. В голове только набор историй, который удобно рассказывать новым знакомым.
Мама была слепая.
Мама родила шестерых детей.
Мама сочиняла стихи.
Мама познакомилась с отцом в интернате.
Она готовила ужасные котлеты.
Вот это я помнил. Мама кухню знала, наверное, лучше, чем мы. Мы искали соль глазами и не находили. Она протягивала руку и брала. Но её пугало горячее. Сковородка шипела, масло стреляло, и мама каждый раз слегка отводила голову. Она никогда не говорила, но было видно. При этом готовить она любила.Она любила вещи, которые создавали проблемы. Любила плавать. И даже нырять. Любила танцевать. Любила нас. В воду мама входила медленно. И обязательно сама. До колена. До бедра. Останавливалась и спрашивала:
— Дно ровное?
Мы кричали:
— Да!
Она шла дальше, пока вода не доходила до груди, хихикала. А потом приседала. Исчезала с головой. Зайти глубже боялась. Тусила на мелководье до синих губ. Это вполне помещалось в одного человека. Тогда мне казалось, что нет. В детстве вообще очень трудно принять, что человек состоит из противоречащих друг другу вещей. Наверное, поэтому мне сейчас так хотелось просто ненавидеть жену. Но я ненавидел её по утрам, а после обеда скучал. Ночью иногда хотел, чтобы ей было плохо. А если представлял, что ей действительно плохо, немедленно хотел, чтобы ей стало хорошо.
Эти качели и эти загадки.
Я удалил три предложения предисловия. И вспомнил мамины загадки. Она их выискивала или сама сочиняла. Чем хуже, тем лучше.
— Отгадай загадку и реши вопрос: что стреляет в пятку, а попадает в нос?
— Мам, не знаю.
— Подумай
И смеялась.
— Ещё хочешь?
Нет, конечно.
— Давай.
— Сверху дыра, снизу дыра, а посередине огонь и вода.
Отгадок не помню до сих пор. Я записал. что нужно спросить у Лены.
Мам, почему любовь есть?
Они с отцом познакомились в интернате для слепых и слабовидящих. Отцу тогда было лет шестнадцать. Мама младше на два года. Отец видел немного — различал свет, крупные предметы, если поднести близко. Мама не видела никогда. Она не знала, что такое сначала видеть, а потом не видеть. Мы думаем про слепых людей, что они “в темноте”. Но это “зрячее” слово. Мама ни в какой темноте не находилась.Она находилась в мире. Просто её мир состоял не из того же набора доказательств, что наш. Чужое мы обязательно переименовываем в знакомое. Слепой "видит руками". Глухой "слышит глазами". Мёртвый "живёт в памяти".
Нигде ты не живёшь, мам, если я не могу вспомнить, как пахнет твой халат. Пошёл курить на балкон. Жена ненавидела, когда я курил на балконе. Я выкурил две. Вернулся. На экране было написано только:
Любовь есть.
Вспомни, дебил. Вспомни. Представь, что у тебя остаётся только одно воспоминание о маме. Быстро.
И я вдруг вспомнил голубой порошок.
Игрушек в детстве почти не было. Поэтому мы часто искали всякую хрень на помойке. Машинку без колёс. Куклу без руки. Если найти две машинки, можно было собрать одну. В соседнем дворе стояло какое-то производство. Мы называли его химзаводом. Хотя сейчас я понятия не имею, что там производили и был ли это вообще завод. Однажды возле мусорных контейнеров появились два огромных бумажных пакета с голубым порошком.
Мы, разумеется, полезли туда все. Порошок был лёгкий. Прилипал к рукам, волосам. Мы кидались им. Он красил одежду. Кажется, первой закричала Оля. Потом защипало у меня. Лицо. Глаза.
Мы прибежали домой всей толпой. Мама была одна. Она растерялась. И испугалась ужасно. Она хватала нас, считала, путалась, всем сказала лезть в ванную. Мы все залезть не могли. Спросила, у кого щиплет лицо. Олю она отмывала в раковине, потом меня. Мы не могли открыть глаза. А старших мыла Лена в ванной из душа. И мама всё время повторяла:
— Глаза не трогайте. Не трите глаза. Руки убери.
Всё промывала и промывала нам лица. Звала снова всех по очереди.
Приехал врач. Лена вызвала. И мама всё спрашивала:
— С глазами ничего? Зрение не пострадало? Они же видеть будут?
А мы потом много лет рассказывали эту историю как смешную. Про голубую пыль.И только очень взрослыми поняли, она же не знала, что такое зрение. Не в смысле, что слова такого не знала.Она знала, что другим людям это нужно. Но в её мире это было что-то непонятное, не факт, что полезное и что оно вообще значило что-то.Она не видела отца, не видела ни одного из своих шестерых детей. И всё-таки в ту минуту больше всего на свете боялась, что мы потеряем то, чего у неё самой никогда не было.
Я пытался решить, существует любовь или нет. (Великий решатель, как же все проживут без моего решения). Может быть, любовь вообще не то, что существует. Это как раз способность учитывать то, что ты сам не можешь почувствовать. Охранять в другом человеке что-то, чем никогда не обладал и чего не понимал никогда.
Я расплакался. Нахер эту безусловную любовь. Вот бы её отменить. Нос заложило. Пошёл за туалетной бумагой, потому что салфетки закончились. Вернулся. Взял телефон и написал жене: Ты как?
А Лене написал. Давай без предисловий. Фотка её. Потом на форзаце “Любовь есть”. И всё.