Авдеев, Авенов, Аверин… Листаю список, вниз и ещё вниз. Могу найти тебя за полсекунды, но не спешу.
***
Я давно тебя нашла. В шестом классе урок физики поставили в кабинете музыки. Всю перемену ты играл хиты на плохом пианино. Мне казалось, оно только для песен из школьной программы. А домашнее — для классики. А ты мог играть что хотел на чём хотел.
Надо было потерять тебя ещё тогда.
В девятом классе я узнала, какое горячее тепло у тебя там, где шея переходит в воротник. Ты включал музыку погромче, чтобы родители не слышали возни. Ничем серьёзным возня не заканчивалась. Потом мы сидели, помятые. Ты искал, чем меня занять, я — предлог пойти домой. Чтобы ждать следующей встречи. Между ними проходили недели, месяцы. Ты не отвечал на сообщения и смеялся надо мной с друзьями. А потом вдруг — оно: «Привет, что-как», а иногда даже «Привет, как дела?»
Надо было осознать, что ты не просто проходишь мимо, ты вообще — мимо.
Потом школа закончилась, мы раздрейфовались. Я пошла в универ, и стало некогда придумывать смыслы к твоему молчанию.
Надо было остаться там, где у меня вздёрнутая бровь. Бывшая одноклассница передала твои слова: ты мог бы на мне когда-нибудь жениться, если я буду хорошо себя вести.
— Он? На мне? Смешно. Мы не общались три года, что он несёт.
— Ну ты же знаешь, он пиздит как дышит.
Я не знаю. Со мной ты молчал. Ведь ты серьёзный и взвешиваешь слова.
Я никогда не хотела за тебя замуж. Ни в школе, ни сейчас. Что бы мы делали в остальное время, когда отодвигались бы друг от друга, вытирали мокрые рты, шеи и всё остальное?
***
Кузнецов — целый экран Кузнецовых.
***
Месяц назад я наткнулась на тебя на базе отдыха. Наша компания отмечала день рождения, ваша в соседнем домике — тоже. Сейчас все отмечают каждый праздник как последний — едят, пьют и делают вид, что всё нормально и весело. Мне было скучно, пошла побродить. А тебя послали за чем догнаться.
Ты был рад меня видеть:
— Пять лет прошло, ни фига себе. Поехали до магазина, поболтаем по дороге.
Ноги сами пошли за тобой к красной бэхе, хотя голова понимала, что ты пил. Но ехал ты уверенно. Ты говорил и говорил — рассказывал про жизнь, шутил и сам смеялся. Я не слушала. Я пыталась вспомнить запах — и не могла. Ты что-то спросил, и мне не хотелось показать, что не слушала:
— Лучше я тебя спрошу. Зачем ты в школе всем показывал те мои сообщения. Я знаю, что показывал. Они потом цитировали.
— Цити… А, зачитывали? Вот суки.
Ты пытался сделать вид, что сосредоточен на дороге, но она была прямой и пустой.
— Да. Издевались, тайком и в лицо. А некоторые жалели, это совсем неприятно. Я ведь тебя любила, по-настоящему.
Поворот, которого не было в твоей навигации. Я столько раз писала «я тебя люблю», но никогда не говорила. Ты свернул на обочину, остановился, повернулся ко мне и смотрел серьёзно и долго. Тогда впервые рассмотрела — глаза не серые, голубые.
— Я был мудак. Школа, ветер в голове. Надо было показать всем, что вот, я нужен, вон что мне пишут. Думал, тебе всё это тоже по приколу. Прости.
Твою шею теперь закрывал капюшон. Но я добралась. Это было как вернуться домой. Ты сказал:
— А поехали лучше ко мне? Надоели они мне там все, сами разберутся, не маленькие.
И мы поехали, и слушали музыку, и пели старые песни. Ты много говорил, я не помню, что именно. Рассказывал про редкие альбомы, менял треки. Искал видосы на ютубе, матерился на впн, ронял пепел на стол, когда поворачивался ко мне. Ты часто ко мне поворачивался и смотрел, как будто впервые. А пепел каждый раз потом вытирал со стола. Ты очень аккуратный в быту.
Перед рассветом ты гонял «А на тебе как на войне» на повторе. Я проснулась и сразу ушла. Ты хотел проводить, я отказалась. Дома мне влетело от мамы. Приходить по утрам полупьяной мне до сих пор нельзя.
Мы встречались две недели. Ты показывал меня друзьям. С ними тоже было скучно, я почти всё время молчала. Слушала ваши разговоры вполуха и ждала, когда мы поедем к тебе и можно будет обжечься о твою шею. Это были лучшие две недели.
Однажды ты не пришёл на встречу. Я ждала и ждала, но ты не приходил. На мой вопрос написал: «Иди домой».
Снова молчание. Из него можно строить диалоги, планы, замки. Нет
ничего невозможного, пока не нарушено молчание. Просто что-то случилось. Ты не хочешь меня расстраивать. Заблокировал, чтобы я не задавала лишних вопросов. Это такая форма заботы. Ты заботишься как умеешь.
***
Сотиков, Сотин, Сохин… Представляю этот список не на экране, а на листе с двуглавым орлом, его зачитывают перед толпой крестьян. Те, кого назвали, цедят сквозь зубы непечатное, сжимают кулаки. Стоят, опустив головы, или оглядываются по сторонам — кого ещё? Бабы воют. Сейчас всё в цифре.
***
Через неделю после «Иди домой» обнаруживаю герпес на губе. На правой, как в тупом стендапе. Мне не смешно. Он висит гроздью гнева. Или смятения.
Пошла к твоему другу, запомнила адрес за те две недели. Узнала, что ты «вернулся же к Милке. Они то сходятся, то разбегаются. Когда разбегаются, он страдает. Вернее, подстрадывает.» Тут он подмигнул.
Бабочки в животе? Скорее, стая летучих мышей. Не снизу, а откуда-то из-за души, из потайной дверки, которая у каждого там есть. Из моей вырвались и заметались эти перепончатые бестии, царапая когтистыми крыльями всё живое и нежное.
Мила Рыцеборцева, тоже из нашей школы. Ты её вспоминал недавно: «Рыцеборцева красивая, но стерва». Я тогда пошутила: «"Рыце" — на старославянском значит "руки"». Фамилия про армрестлинг или про сексуальные прелюдии?» Ты смеялся. И я сразу снова про неё забыла.
Обо мне, если надо сказать одним словом, говорят — умная. Как приговор.
Про Милу со школы я помню грязноватую кожу, полное отсутствие интереса к занятиям и вальяжность. Нашла её во ВКонтакте. Сияет. Блогерши говорят, женщины разучились красиво лежать, а это надо уметь каждой. Мила умеет. Но Мила — это же просто Люда?
***
Хотиев, Хотиненко, Хохлов.
Когда мне было шесть, в гостях на свадьбе у Хохловых я нашла
обручальное кольцо. Пьяный жених его обронил. Я не собиралась отдавать. Я его нашла, оно мне нравилось. Меня уговаривали, потом отстали. Наутро я не обнаружила кольца, хотя держала руку в кулаке всю ночь, чтобы не сползло с пальца. Расстроилась. Бабушка и все родственники искали со мной, качали головами, жалели. Когда стала постарше, поняла: кольцо всё же сняли ночью и вернули хозяину. Обидно. Можно ли потерять чужое как своё? Можно. Оно уже стало моим.
Второй час перед экраном, глаза слезятся. Вот он, Шестаков. Это список военнообязанных в ноуте моего двоюродного брата. В Минцифры он проектирует реестр воинского учёта. Это для нашей школы я была умная, а в моей семье — скорее наоборот. У трёх поколений — физтех, моя компьютерная лингвистика — это как в «Пятёрочке» за кассой сидеть. Но в базу реестра получилось залезть. Брат много говорит, когда выпьет. А пьёт он всё чаще. И надолго оставляет рабочий ноут без присмотра. Я снимаю отметку о брони напротив Шестакова С.В., удаляю подтверждающие файлы в базе и в бэкапах. Ставлю его первым в списке на мобилизацию.