Алекс жил этажом выше.
У него была чёрная футболка, синие джинсы и отросшая чёлка.
Мы сидели под подъездом, спасаясь от солнца, которое плавило двор до состояния миража. Асфальт блестел, а воздух будто дрожал над крышами гаражей.
Старшие пацаны прятались в тени лип и лениво перебрасывались словами. Никто никуда не торопился. И в этой неподвижности вдруг стало нестерпимо ясно: мир слишком велик, чтобы сидеть на обычной бетонной ступеньке.
Алекс сказал:
— А поехали к морю?
Будто сказал: «Пошли в магазин за хлебом».
— У нас ни денег, ни карты, — ответила я.
— Карта у меня в голове. А море – это только поездом доехать или на автобусе. Найдём.
Так мы решили сбежать. Не навсегда — просто к морю. На один день. Или два. Или сколько получится.
Мы ушли на рассвете. В рюкзаки положили две булки, яблоки и мой блокнот.
— Будешь свои стишки писать, — сказал Алекс, засовывая его во внутренний карман. – Там же море!
Он говорил это без насмешки — просто знал, что я всегда таскаю этот блокнот, даже если в нём всего три строки про дождь и соседскую кошку.
На перроне мы прыгнули в вагон «зайцами». Просто дождались, пока толпа двинется, и в последний момент юркнули между взрослыми. Контролёры обычно заходили позже, с другого конца состава, так что у нас было пару станций форы. Но сердце стучало так, что казалось, его слышат все пассажиры.
Первую станцию мы ехали молча. Потом Сашка вдруг засмеялся, и напряжение ушло.
— Представляешь, — сказал он, — завтра нас искать будут. А мы такие… загораем.
Никакого солнца ещё не было, было холодно, свежо, пахло мокрой травой и теплом рельс.
В вагоне было полно детей из спортивного лагеря — шумных, загорелых, в одинаковых футболках. Мы растворились среди них, будто тоже ехали на соревнования.
Когда контролёр вошёл, он посмотрел на всю эту детскую стаю, устало махнул рукой и пошёл дальше. В начале лета все так ездили, и до нас уж точно не было дела.
Мы ехали долго, до самой непонятной станции с названием, которого я потом нигде не находила. Там сошли, прошли вдоль дороги, миновали поле.
В какой-то момент мы остановились, сели на бетонный блок, достали булки.
Вокруг не было ничего, кроме пустой дороги. Казалось, мир шире, чем мы думали, и пустыннее что ли.
Алекс вдруг перестал жевать, уставился куда-то в поле, как будто хотел что-то сказать, но не знал как.
— Я домой не хочу возвращаться, - проговорил, наконец. - Отец орёт всё время. Говорит, что я не оправдываю ожидания. Называет утырком.
Я тогда не знала, что сказать. Я только прижалась локтем. Тихо, осторожно. Нам всегда казалось, что если держаться рядом, то будет не так страшно и не так одиноко.
Потом мы нашли старый магазинчик у трассы. Купили сладкую газировку и кружку. Самую простую, голубую, как море на открытке.
Алекс д сказал:
— Вот увидишь, наберём туда морской воды. Будем чай разбавлять зимой. У нас своё лето будет, прикинь?
Он говорил об этом так уверенно, что на секунду я почти увидела, как солёные капли стекают по голубому боку кружки, а мы стоим по колено в волнах.
— Доедем до следующей станции, - говорил Алекс, - перейдём через рельсы и поймаем попутку. Люди летом добрые, точно кто-нибудь подвезёт. Там всё близко, всего-то пара сотен километров.
— Ночь скоро, — сказала я. И тут же вспомнила, что не положила в рюкзак куртку.
Гроза началась внезапно, будто кто-то сверху выключил солнце. Сначала упала одна тяжёлая капля, потом другая, и через минуту небо провалилось.
Мы бежали вдоль дороги, и дождь стучала по плечам так сильно, что казалось, будто он что-то выбивает из нас.
Алекс смеялся, запрокинув голову, а я думала, что, возможно, этот дождь смоет сейчас всё, что было дома, и оставит только нас двоих.
Нас поймали только третьей пересадке.
Мы уже не прятались. Просто не успели.
Сели в пустой вагон и уснули, прижавшись к стенке тамбура.
Во сне море было близко. Так близко, что казалось, стоит протянуть руку, и волна коснётся пальцев. Я даже слышала его ровное дыхание, как будто оно дышит вместе со мной.
— Мы доехали, доехали, — говорила я.
Алекс бежал по воде, оборачивался, махал рукой.
— Догоняй! — кричал.
Проснулись от того, что кто-то тряс Алекса за плечо. Контролёр стоял над нами, усталый, с мокрым козырьком фуражки, и смотрел не сердито, а, скорее с сожалением.
— Билеты есть? – спросил. — Безбилетники, да?
Нас высадили на маленькой полупустой станции. Пахло мокрой древесиной и углём.
Дежурный, пожилой мужчина в вязаном жилете, посмотрел на нас внимательно и тяжело вздохнул. Потом снял трубку и набрал номер.
— Да, двое несовершеннолетних. Нашли в поезде. Приезжайте.
Алекс стоял, опустив голову, а я смотрела на мокрый пол и думала, что дома, наверное, уже всё перевернули, разыскивая нас.
Я представляла, как мама бегает по двору, стучит в чужие двери, заглядывает в подъезды, всё спрашивает: «Может, вы видели? Может быть, вы что-то знаете?». И от этих мыслей что-то неприятно сжималось под рёбрами.
Дежурный поставил перед нами чай в стеклянных стаканах и тарелку бутербродов с сыром и огурцом. Мы ели молча, не поднимая глаз.
Мы клевали носами, когда наконец хлопнула входная дверь.
Родители Алекса вошли первыми. Отец подошёл к сыну молча и ударил его по щеке — коротко, тяжело. Алекс только втянул голову в плечи, даже не вскрикнул.
Моя мама, запыхавшаяся, в расстёгнутой куртке бросилась ко мне, даже не посмотрев на дежурного или на Алекса: просто обняла и заплакала мне в волосы.
Нас разделили сразу. Отец Алекса практически тащил его к машине, несколько раз даже толкнул.
Мама же держала меня за руку так, будто я ещё училась ходить. Она всё время повторяла: «Пойдём, пойдём». И я шла, чувствуя, как её теплая рука вытесняет остатки ночного холода.
После того дня мы с Алексом почти не разговаривали.
Он всё больше держался со старшими: стоял с ними у гаражей, учился плевать на расстояние, слушал их разговоры. Когда я проходила мимо, он отворачивался будто случайно.
Кто-то из этих старших, крикнул однажды:
— О, Алекс, тебя подружка ищет!
Все захохотали, а Алекс отмахнулся, не глядя на меня. А я юркнула за угол и почувствовала, как внутри всё будто стянулось резинкой, но не так, чтобы плакать, а так, чтобы просто быстрее уйти, чтобы никто не увидел, как мне стало пусто.
Через два месяца он уехал в Израиль.
Вечером перед отъездом он ждал меня у подъезда. Стоял, прислонившись к перилам, как будто просто вышел подышать. Я хотела пройти мимо, даже голову опустила, чтоб даже случайно глазами не встретиться, но он потянул меня за рукав свитера.
— Йоля, подолжи!
В руках у него была голубая кружка. Та самая, которую мы купили на нашей первой станции.
— Возьми, — он протянул её мне. — Ну… пусть будет. На память.
Я кивнула, хотя сердце почему-то стало тяжёлым, как камень.
Он всё ещё не смотрел на меня. И мне вдруг стало ясно, что, если он сейчас посмотрит, я заплачу. Или он.
Мы постояли так минуту, и Алекс тихо сказал:
— Пока! – и дёрнул ручку подъезда.
Я смотрела на кружку, как будто она могла подсказать, что мне теперь делать.
И вдруг что-то мягко скользнуло внутри. Маленький бумажный квадратик. Записка.
Я развернула её. Буквы неровные, торопливые:
«Если доедешь, расскажи мне, какое оно. Море».