Я ощущаю себя облаком тумана. Иногда я доброе облачко и прикрываю собой голые ветви, прячу птичьи гнёзда от хищных глаз. Но чаще я сгусток мрака и лениво скольжу по железнодорожным рельсам. Я рассеиваю сигнальный свет на путях. Он становится похожим на каплю крови, которую взяли из безымянного пальца и размазали между двух стёклышек.
В одной форме долго быть не выходит — грустно, но се ля ви. Ещё в школе учили, как капля воды становится паром, а потом: конденсат, осадки, накопление, сток — и всё по новой. Я растекаюсь лужей и ловлю отражения фар и витрин, делю свет фонарей на оттенки. Самые тёплые прячу поглубже. Я играю с прохожими, притворяясь сухой землей.
Время такое, когда парк прекрасней всего. На коленях лежит блокнот. Я бегу одной длинной фразой, но спотыкаюсь о мелкие камушки-точки, корни-запятые и сбитый ритм. Меня становится много, и все мы думаем о себе как о главной. Побеждает та, вечно голодная, и я возвращаюсь в общежитие на обед.
В холле встречаю Артёма, и он радостно восклицает:
— Ща впадёшь!
Я успеваю представить, как я падаю и медленно-медленно переворачиваюсь со спины на живот. Чтобы я покатилась, меня нужно толкать, как тяжелый сноп сена.
— Кирилл наш — ку-ку, прилетели.
Артёму не терпится рассказать, он прямо-таки на взводе, а я иду дальше.
— Да послушай! Он решил, что будет бабой!
Я вспоминаю, что умею быть молнией, и Артём поправляет себя:
— Женщиной, женщиной. Но какой мужик — женщина? Только баба.
Я продолжаю идти, а Артём за мной.
— Короче, стоим в курилке с мужиками, и Кир на ровном месте мочит: «Да заебало меня это всё, не могу больше, всё, я теперь Кира, орите сколько хотите с меня, мне похуй». И выбежал. Прикинь!
— Кира?
— Прикинь!
Я киваю и уползаю на кухню. Любовь к жареным яйцам не перевешивает нелюбовь к мытью сковородки, и я кипячу воду — будут вареные. Кидаю зелень в тарелку, пригоршню черри, последнюю сосиску кружочками, ложку fromage blanc, щепотку отрубей. Я забыла, что вареные яйца надо чистить — так бы, может, пожарила. Ещё недавно я была маленькой змеей, которая заглатывает яйцо целиком так, как будто хочет впечатлить своего стоматолога. Но этот метод в прошлом. Я отделяю белок и кидаю его в тарелку, а желток сразу ем, представляя, что это последнее солнце. Нормандия за окном подтверждает: солнце закончилось
Стук в комнату — Кир. Долго молчит, экает, мэкает. Я приглашаю войти. Говорит:
— Я тут, это самое, решил перейти, так сказать, на вашу сторону.
— Странно, что после выезда из Украины, а не до.
Кир хочет задать пару личных вопросов. Я киваю.
— Чат говорит, что ноги лучше не брить, а удалять волосы воском. Но я не представляю: сука больно даже одну волосину выщипать!
— Лучше лазером, но больно и дорого. А чем тебя волосы не устраивают?
— Нуу девушки же так не ходят.
— А почему?
— Некрасиво, видимо.
— А кому некрасиво?
Кир задумался.
— Не, ну я хотел бы всё-таки побрить. Скажи, а поможешь разобраться в косметике?
Я ношу толстовку оверсайз, джинсы унисекс и кутаюсь в шарф, размером с простыню. Я говорю Киру-Кире:
— Я не крашусь, но с радостью помогу.
— У тебя нет лишней помады?
Я вспоминаю, когда красила губы. Давно. Очень давно. Ещё до лагеря. Может, в Турции двадцать второго. А нет, как-то я пришла на курсы французского с черным блеском, афганец сказал: «некрасиво», я ответила: «не смотри».
— Неа, но лучше и не брать чужие помады. Слышал про герпес?
Дарю Киру-Кире тушь, которая лежит, засыхает. Показываю, как ей пользоваться. У него-неё, оказывается, длинные ресницы. Кир-Кира смотрит в зеркало, и я стою рядом, но на себя в отражении не смотрю. Он-она оставляет на глазах чёрные пятна, психует. Я протягиваю ватный диск и спрашиваю:
— А как к тебе обращаться?
— Я давно о себе думаю, как о Кире. Но «она» звучит непривычно. В инглише используют «they».
— А во французском есть…
У меня не получается произнести, и я говорю по буквам: i-e-l.
Иэл?
«Э» вряд ли, там «е» без аксана, а «l» всегда мягкая.
Ой, чёрт-те что. Прямо, как я.
Прямо, как я — думаю я.
Мы идём в супермаркет, в отдел косметики. Я объясняю Кире, что он-она по цветотипу весна, и надо выбирать тёплые оттенки.
— И в макияже не стоит спать. Возьмем тебе мицеллярную воду.
Кира спрашивает, как выбирать колготы — сложно разобраться во всех этих дэн и цифрах. Я не понимаю, зачем колготы. Отвечает, что они ассоциируются с чем-то женственным.
— Я не ношу колготки, для меня они как пытка. Их придумал мужчина — что тут ещё сказать.
Я представляю себя кактусом, который разрывает капрон. Стрелка, стрелка, ещё одна. Мы направляемся к выходу. Какая-то девушка окликает меня «мадам» и протягивает листовку. Я качаю головой, Кира берет и отвечает «мерси».
Кира говорит:
— Тебе и не нужны все эти штуки. Ты от природы такая.
Я не спрашиваю, какая, но мне приятно. Он-она добавляет:
— Это я маскируюсь, как чёрт-те что.
Как и я — думаю я.
Кира идёт в секонд за юбкой. Я поднимаюсь на холм и долго гляжу в джинсовое небо нормандское. А потом я взлетаю, смеюсь и кружусь, словно ветер. И никто, и никто, и никто не видит мой безрассудный полёт.