Она, серебристо-седая, высокая и обидчивая, стояла спиной к зеленой, исписанной мелом доске и гудела на фоне моих прыгающих по облакам мыслей:
— Аисты – один из символов нашей страны. Они, аисты, уже улетели на юг, в страны Африки, в Испанию. Но в конце марта обязательно вернутся обратно.
Алое рассветное солнце выплеснулось на соседнюю парту.
— Откуда аисты знают, где обратно?
Наши взгляды встретились, и она сощурилась. Последняя в этом году муха с хрустом ударилась об оконную раму, перевернулась и, глупая, врезалась в стекло.
— В Испании, в Африке, должно быть, тоже пишут статьи о возвращении аистов на родину. А если аист сломает крыло и больше не сможет улететь, он будет скучать? По какой родине он будет скучать?
Я люблю квадраты. Не прямоугольники, не трапеции. Все углы и все стороны равны, никаких сюрпризов.
— Что вы делаете?
Работодательница номер шесть. Пожилая француженка с редкими, но жесткими, как ежиные иголки, усиками над верхней губой и слепым левым глазом, расшитым паутиной катаракты. Пару минут назад она припарковала свою крохотную «пежо» напротив соседней кофейни, закрыв машиной надпись «Добро пожаловать» на двери.
— Мне казалось, вы закончили вчера. Получилось отлично, нечего исправлять.
Она кивнула на стену, роспись которой заказала у меня на прошлой неделе.
Семейное кафе, сделайте, пожалуйста, свой голубой, да, свой фирменный голубой квадрат, вот здесь, рядом со входом, и не забудьте подписать, обязательно.
Поверх серых кирпичей я аккуратными слоями уложил голубую краску, и готов был закончить, пока не заметил отклонение внизу, у самой земли.
— Я не буду доплачивать, - добавила она шипящим шепотом, когда поравнялась со мной.
— Нужно поправить угол. Это бесплатно.
Какой смысл в квадрате, если все стороны и углы не равны?
Номер шесть расслабилась, повела плечами и, выудив из кармана пальто сигарету, уселась на пластмассовый стул у входа в кафе.
— Вы художник. Вам лучше знать. Постарайтесь закончить до первых клиентов.
Семь утра. Замерзающее осеннее солнце лениво карабкается по облакам, машины разгоняются, сигналит «скорая», а где-то в лабиринте одинаковых серых домов потерялся и хнычет колокол маленькой церкви.
— Как вам Париж? – дым изо рта работодательницы запутался в кудрях ее
белоснежного парика.
Читала мое интервью? Нет, конечно, выдает акцент. А может, походка. Осторожная, привыкшая к выбоинам в асфальте и кривой красно-серой плитке. Или глаза, высматривающие пышные гнезда аистов. Эти короны из ветвей венчают фонарные столбы вдоль дороги все лето, пока на фоне попкорном взрываются облака. А может, выдают привычки. Иногда я запрыгиваю в автобус под знакомым номером и жду, разглядываю пейзаж за окном. Когда же среди многоэтажек Дефанса мелькнет родная остановка с облупившейся краской и разбитым стеклом?
— Дома здесь не отличить друг от друга, — я постучал костяшкой по стене. — У меня дома так же.
— Где ваш дом?
Отказываюсь от дачи показаний.
Затянувшееся молчание заставило номер шесть усмехнуться.
— Почему квадраты? – она вдавила сигарету в стеклянную пепельницу на столике. – Уверена, конечно, вас спрашивали тысячу раз… Нигде не нашла ответ.
Процентов девяносто из квадратов, которые я написал в Европе, Америке, Азии, — голубые, бирюзовые, аквамариновые, индиго. Еще семь — розовато-желтые, персиковые, фиолетовые, почти алые. И три процента — серые и белые. Впервые за шесть лет человек попросил меня расписать наружную стену. Сколько продержится краска? И как далеко я буду от Парижа, когда придет время ее обновить?
— Напоминают дом.
— Вы жили в квадратном доме? – хрипло рассмеялась работодательница.
— Можно и так сказать. Какое-то время.
— Если подумать… все дома в той или иной степени квадратные, — не заметил, как у нее во рту оказалась новая сигарета. – Что-то раскрасило ваш в цвета. Особенно, — она постучала по стене рядом с квадратом изумрудным ногтем, — в голубой.
— Если подумать, все ома красят. В той или иной степени.
— В вашей стране дома красят в голубой?
— Чаще в зеленый, желтый, оранжевый, — я пожал плечами. — Какая краска была самой дешевой, той и красили.
Номер шесть вдруг встрепенулась, вытянулась на стуле, и я проследил за ее взглядом. Рядом с «пежо» всплескивала руками владелица соседней кофейни, то и дело тыча пальцем в нашу сторону. Алая губная помада, белое пальто, черная юбка, красные колготки наслаивались на ее стройную птичью фигуру; знакомый образ ускользнул, растворился в пыльном утре, но я решил, что нарисовал бы на стенах ее кафе тысячу квадратов бесплатно, если бы она попросила.
— Не уходите, когда закончите, — номер шесть спрятала сигареты в карман. – Угощу вас кофе. Эй! Это моя машина, ты…
Я оторвал кисть от стены и сделал пару шагов назад. Идеальный голубой квадрат. Сердце болезненно забилось где-то на границе ключиц, поле зрения сузилось до территории в полтора на полтора метра, а волосы в носу превратились в проволоку под дыханием мороза, который еще не добрался до Парижа, но уже пару недель как осел в Новополоцке.
Окно в камере, куда меня определили по приезде в колонию, оказалось прямоугольным. Оно висело в центре, напротив двери, и открывало вид на глухую серую стену. Будь оно выше сантиметров на пять, я увидел бы колючую проволоку, короновавшую унылый бетон. Будь оно выше сантиметров на тридцать, окошко превратилось бы в квадрат. В идеальную ровную форму, заключившую в себя летнее небо с облаками и аистами, осенние тучи, похожие на громыхающие церковные колокола, снежный зимний пепел, который застилает проволоку пушистой белой простыней, и первое весеннее солнце с точками счастливых ласточек.
Номер шесть перепарковала машину и уже спешила ко мне с повисшей на губе сигаретой. Я закрыл банку с краской.
— Это… чудесный квадрат, — улыбнулась работодательница.
— Вы родились в Париже?
Номер шесть выпустила в воздух новую порцию дыма.
— Да. Никогда не уезжала и уже вряд ли уеду. Да и зачем?
Воздух вдруг качнулся, и музыка ветра над дверью кафе тревожно задрожала белыми и красными бусинами.
— Вы смогли бы найти Париж по цвету неба? Если бы летели из другой страны, из Испании или из Марокко, вы узнали бы Париж по облакам в иллюминаторе, по углу, под которым солнце заливает его улицы?
Она хохотнула, и я почувствовал на себе взгляд, какой бывает лишь у пожилых, когда они вспоминают свою глупую молодость, различая ее в собеседнике.
— Все небо одинаковое.
— Может и так, — я протянул руку, и она молча вложила в нее сигарету. – Только вот…
Я вернусь в свою неплохую квартиру в неплохом районе Парижа, чтобы высматривать в окно беларуский мираж.
— За эти шесть лет я так и не смог смешать нужный цвет.