У меня такое идиотское имя, что вам лучше и не спрашивать. Пердеж, а не имя. Я поэтому стесняюсь знакомиться с новыми людьми. Всегда ведь приходится называть себя, а потом подстраиваться под эти дурацкие звуки. Лучше уж не знать никого вовсе. Я даже раньше, когда еще в школу ходил, никогда руку вверх не тянул, типа, такой-то на месте. Отец говорит, что меня должно быть в детстве на голову уронили, раз я такие кренделя выделываю. А я думаю иначе. Это должно быть у всех остальных мозги поплавило, раз они так спешат первому встречному-поперечному свое имя раскрывать.
Но это раньше было. Сейчас я уже в школу не хожу. Сейчас я вместо этого по побережью шляюсь. Собираю ракушки, убегаю от волн, пугаю Чайку. Вот стоит она на краешке урны, клюет недоеденный хот-дог, а я как побегу на нее, как закричу ААААААААААААА. Та труханет, раскинет крылья и улетит в самый космос. А мне так смешно становится. Я аж на коленки падаю, чтобы прохохотаться как следует. Вы только не подумайте. Чайка на меня не в обиде. Я точно знаю. Она ведь возвращается всегда. Мы с Чайкой друзья.
Кроме меня и Чайки, на пляже еще есть Мужчина со смуглой кожей. Когда лето, он все ходит с клетчатыми покрывалами, пытается их продать отдыхающим. А когда зима наступает, то покрывала уже не продашь. Потому он приходит со стулом-раскладушкой в одной руке и упаковкой пива в другой, присаживается и все смотрит вдаль. А когда пиво к концу подходит — начинает что-то бормотать себе под нос. Бу-бу-бу. Вот так бормочет.
А вот еще Женщина Зеворлдизмайн. Все вокруг ее так называют, а чаще всего Мужчина со смуглой кожей. Он ей это прозвище и придумал. Когда Зеворлдизмайн впервые на пляже очутилась, то все шаталась из стороны в сторону и повторяла: “The world is mine”. Говорят, что это песня такая популярная. Наверное, так оно и есть. Я песен не слушаю. Главное, что так она и стала Женщиной Зеворлдизмайн. С тех пор приходит каждый день на пляж, иногда подбирает стеклянные бутылки, иногда танцует, но чаще всего садится на песок и читает книгу. Бывает, принесёт с собой еды и обязательно поделится с Чайкой. Кинет ей кусочек сыра или колбасы, та и рада. Я в такие моменты Чайку не пугаю. Может быть, Чайка единственная, с кем Женщина Зеворлдизмайн может поговорить на всем белом свете.
Ну, и мой лучший друг. Отец бы назвал меня идиотом, дал подзатыльник и запретил ходить на пляж, если бы узнал о нем. Только я все равно бы с ним дружить не перестал. Не такой я человек, чтобы из-за подзатыльников от друзей отказываться. Так вот, чтобы с моим лучшим другом встретиться, надо пройти до самого конца пляжа, вброд перейти через небольшой пролив, а оттуда до сосновой рощи. Там, прямо среди зарослей тростника он и будет лежать. На нем синие джинсы и такое же синее раздувшееся лицо.
Сперва я просто сидел рядом, помалкивал, приглядывался. Мне нравилось, что он не спрашивает ни моего имени, ни где я учусь. За это я и полюбил его компанию. Мало с кем так хорошо можно провести время. Вы не подумайте, я не идиот какой-то. Я понимаю, что друг мой — утопец. Только все равно же человек настоящий, правда?
А потом мне молчать надоело. Я и начал с ним разговаривать. Но не о себе любимом, а о нем, раздутом. Все пытался ему же историю его жизни рассказать, причем каждый раз новую. Вот, например, я сажусь на траву, ноги перед собой вытягиваю и начинаю:
— Ты был банкиром. Самым могущественным банкиром в стране, где банкиры управляли всем. Прямо посреди твоего города, ты построил гигантскую башню, где золотом вывел свое имя. Да и весь ты был, будто из золота сделанный. Волосы золотом отливали, кожа с бронзовым оттенком. Даже глаза желтым блестели, когда ты задумывал, как очередное дельце провернуть.
Ну, и так далее. Главное, что пока я рассказывал ему эту историю, чувствовал — он вновь жить начинает. А как прекращал рассказ — сразу все. Типа, конец. Вновь становится утопцем с раздутой мордой вместо банкира с золотистой кожей. Поэтому свои истории я не прерывал ни на минуту, как закончится одна — так сразу другую начинал.
— Ты был знаменитым актером. Каждая твоя новая роль — была самой лучшей ролью. Ты играл и Гамлета. И Джона Маклейна. И Пьера Безухова. И даже Русалочку — и ту ты играл так, что у зрителей пропадал дар речи.
За те дни, что я рассказывал ему истории, он кем только не был. Лучником, олимпийским чемпионом, принцем, нищим, детективом, юродивым. И каждый раз — по настоящему. И каждый раз — без имени.
Сколько я так сидел и истории рассказывал — не знаю. Я за временем не слежу. Может пару дней, а может и пару лет. Только однажды вечером я вдруг услышал позади себя шаги. Обернулся, а там Женщина Зеворлдизмайн стоит. На меня смотрит, губу нижнюю жует, а ветер ей седые волосы развевает. Я кивнул ей, как будто все это время ее и ждал. Типа, старые знакомые. Типа, все своим чередом идет. Та кивнула в ответ. Я кашлянул и продолжил рассказывать историю о том, как утопец реставратором икон работал. Зеворлдизмайн постояла еще какое-то время, послушала меня, потом села рядом, ноги под себя подогнула и спросила:
— А ты чего такое делаешь?
Я объяснил ей, что я даю своему лучшему другу существовать. Ведь пока я о нем истории рассказываю — он как бы и не умирает вовсе. Напротив, все новые жизни проживает.
— А имя у твоего лучшего друга есть?
— Не знаю, — сказал я и пожал плечами.
Я хотел ей объяснить, как к именам отношусь. Только испугался, что и она меня за дурака примет. Поэтому пожатием плеч и ограничился. Тоже много значит, если подумать.
Зеворлдизмайн почесала голову, посидела, а потом поднялась и аккуратно спустилась к утопцу. Зажала нос, засунула ему руку в один карман, затем в другой, в третий. А из четвертого вынула кошелек, помахала им и поднялась обратно.
— Только погляди!, — сказала она, вынимая пластиковую карточку из кошелька, — Aleksei Shupliakov. Так его звали.
Мне стало обидно, что она дала ему имя. До этого, он мог быть кем угодно. Царем, солдатом, поэтом, водителем автобуса, певцом, продавцом подержанных машин, может, даже самой машиной, если извилины как следует напрячь. А теперь — только Aleksei Shupliakov и никак иначе.
— Расскажи о нем историю, — сказала она и сунула мне карточку в руки, будто его судьбу мне вручила.
Я подумал. Раз у него теперь есть четкое имя, значит и история должна быть четкой и определенной.
— Aleksei Shupliakov так сильно любил свою жену, что иногда ему казалось, будто он существует только благодаря ей одной. Смотрел на свои руки и думал, что в день, когда она перестанет смотреть на него — то и руки его тут же распадутся на мельчайшие частички, смешаются с воздухом, снегом, пылью. Потом в один день она его бросила. Почему — не могу сказать, да и не важно это. Важно, что он и перестал существовать в привычном понимании слова. Перестал на работе появляться, на звонки отвечать, кино смотреть перед сном. Вместо этого начал по улицам ходить, прохожим будущее предсказывать. Только все предсказания не сбывались. А как прохожие понимали, что он обманул их, то находили его и били. Благо искать долго не приходилось — выйди на улицу, тут-то он и будет. Город маленький. А когда устал он быть битым ежедневно, то купил билет на паром от Таллинна до Хельсинки. Сел на пароме в зал с игровыми автоматами, заказал себе бокал пива, потом второй, третий. Да спустил в автоматы все деньги, что успел накопить за жизнь. Что-то он выигрывал даже, только выигрыш не забирал. А когда деньги кончились, то поднялся на палубу. Там ветер дул такой. Ууууууу, фшшшшшшш, вот такой ветер. От ветра такого у Aleksei Shupliakov даже шляпу с головы сорвало и в воду унесло. Он еще немного постоял, посмотрел на волны, перекрестился, затем перелез через поручни и прыгнул в воду.
Я замолчал.
— Какая грустная история, — сказала Зеворлдизмайн.
— Все определенные истории грустные, — ответил я, — Раз есть имя — значит быть беде. А пока нет имени, то все варианты возможны.
Зеворлдизмайн задумалась.
— А как он сюда попал? Там же Балтийское море, я помню. А тут…
— Мне кажется, лучше будет, если морю тоже имя не давать. Пусть оно просто будет морем. Морем без имени, — перебил я ее.
Зеворлдизмайн возражать не стала.
Так мы и сидели, смотрели, как вдалеке солнце заходит за море без имени, а на наши спины тьма ложится. Сидели и дышали, каждый по своему. Она глубоко и с сожалением. А я — как придется. Даже неловко перед ней было за такое идиотское дыхание. Только по другому я дышать не умею. Хотел бы, может, а не могу.
— Прости, я не хотела, чтобы у него была такая история, — сказала наконец Зеворлдизмайн.
Я кивнул. Я тоже не хотел.
— А я вот подумала что. Если в воду зайти и как он выйти без имени — получается, можно много жизней прожить, — сказала она.
— Можно. Главное, мне истории продолжать рассказывать, а там все и получится, — ответил я.
Вновь тишина. Зеворлдизмайн молчала. Я молчал. Звезды над головой — и те молча шли своим путем по черному небу. Миллиарды звезд и каждая без имени. Одно только море не молчало. Отдувалось за всех нас. Все шумело, шипело, пенилось, перекатывало свои темные волны туда-сюда.
— А у меня сын умер, — сказала вдруг Зеворлдизмайн.
— Соболезную, — ответил я.
— Господи Иисусе, как давно это было. Тебя поди еще на свете не было, когда все произошло. А только после его смерти все куда-то не туда и пошло, поехало, колесом покатилось. Ты думаешь я сама не знаю? Все я знаю и все я вижу. Как в стишке — кто об этом, кто о том. А кто над кукушкиным гнездом. Вот я над кукушкиным гнездом с тех пор и летаю. Все летаю-летаю и никак приземлиться не могу.
— Прямо как Чайка во время шторма, — сказал я.
— Как чайка, — сказала она, — А ты мне вот, что скажи… А что если я сейчас в воду зайду, а обратно без имени выйду? Может же получиться такое, что сын мой жив и мы с ним вместе все разные жизни проживаем? Нормальные жизни только. А не как эта.
— Так и получится, — кивнул я.
Где-то вдалеке раздался хлопок. Мы подняли головы. Это был салют. Красный, синий, зеленый. Разный. Все освещающий вокруг.
— Я искупаться пойду, — сказала она, — День сегодня очень жаркий был. Только ты меня не жди. А когда вернусь без имени — не забывай о своем обещании.
Еще залп салюта. Зеворлдизмайн скинула с себя одежду. Еще залп. Зеворлдизмайн зашла в воду по пояс. Еще залп — и никого. Зеворлдизмайн даже ряби на воде после себя не оставила. Больше хлопков не было — только темнота и серебристая луна отражалась в черных волнах.
Я повертел в руках карточку, которую дала мне Зеворлдизмайн. Повертел и выбросил в заросли тростника.
— Никакой ты не Aleksei Shupliakov, — сказал я, — Ты был охотником за сокровищами. И искал их на затонувших кораблях в море без имени.