Я — большой воздушный шар. Я лечу над городом, легкая, круглая, наполненная веселым газом, полная прекрасных предчувствий. Весна, подо мной в парке гуляют девчонки в коротких юбках, парни в полосатых кедах, старушки в игривых кудрях, семьи в полном составе.
Или не в полном. Вижу одинокую мать, толкающую коляску через замазанную грязью дорожку. Уши заткнуты наушниками. Что она слушает? «Спи, моя радость, усни», чтобы подпевать младенцу? «Я искала тебя», чтобы забыться? Hier kommt die Sonne, чтобы взбодриться? Сколько там младенцу, месяца два? По лицу матери не видно — она рада, что приходится бороться с неповоротливой телегой? Что у нее под легким пуховиком уже наверняка набухла и заболела грудь? Что вместо того, чтобы расслабленно чирикать как эти юные девчонки, приходится наматывать километры?
Пыщщ, — в меня тыкают иголкой, и я сдуваюсь.
Подружки.
— Я так вопила, говорю им: делайте что хотите, лишь бы не так больно. Акушерка мне: раскрытие уже 7 см, потерпи. Я ору: не могу терпеть, вколите что-нибудь! Муж тоже начал орать. Ну, они сдались, поставили эпидуралку. Лежишь, ног не чувствуешь, страшно пипец!
— Да с ней лучше, а то я рожала без, потом меня везут на каталке, а я такая будто меня бульдозером переехало.
— А на следующее утро они тебе пихают этого младенца, типа кормить, а у тебя в животе спазмы, сиськи в хлам, думаешь только — хоть бы выжить, какое там кормление!
Зачем они меня пугают?
Я — огромный гладкий гиппопотам. Я захожу в театр, неловко протискиваюсь к своему месту в ряду. Зрители поднимаются, но я все равно задеваю их своими лоснящимися боками, пыхчу извинения. Сейчас я усядусь и буду слушать последнюю оперу в своей жизни. Последнюю на сколько лет? Гиппопотамам можно в оперу, а гиппопотомятам? Если гиппопотамиха принесет аккуратно запеленатого младенца, вставит ему в рот соску, укачает на груди, будет ли он спать? Начнет ли верещать прямо посреди арии из оперы Пуччини? Собьется ли тенор, или продолжит как ни в чем ни бывало голосить про то, что никто не спит ночью? Спят ли детеныши гиппопотамов, или оставь надежду, милая, ни оперы тебе, ни сна?
Дзиннь! — меня щелкают по плечу волшебной палочкой, и гиппопотамья кожа сползает как в рассказе Киплинга.
— Ну ты чего в последнюю минуту-то? Всем же мешаешь.
Мама.
Шлепает меня программкой по руке.
— Вечно опаздываешь, это даже как-то удивительно. Взрослая девица. Что ж мне, надо было тебя у входа встречать? Почему так сложно собраться вовремя? Никак не пойму. Ну, ответственность — не самая твоя сильная сторона. И как ты только одна справишься…
Мама ни разу не сказала прямо, что думает. Но она думает. Я знаю.
Я — солнце, яркое круглое солнце. Я распространяю свет, энергию, несу счастье. Каждый, кто меня видит, воодушевлен, ослеплен желанием и радостью. Во мне бьются два сердца, у меня четыре глаза, сорок пальцев, четыре ноги, две вагины. Скоро мы разделимся, перестанем быть одним прекрасным целым, я сморщусь, уменьшусь, осунусь, потеряю сияние. Захочет ли кто меня еще когда-либо? Будут ли у меня рябые от полосок бедра? Пустые как лопнувшие мячи груди?
— Я никогда не пробовал в такой ситуации. Это точно не опасно?
Симпатичный чувак. Кажется, заботливый.
Я не меняла фотографии в приложении, он не ожидал.
— Нормально, уже можно.
— А в какой позе?
Мы ложимся ложечкой, он сзади, обхватывает меня, женщину-солнце, женщину-воздушный-шар, женщину-гиппопотама, осторожно двигается. Я начинаю скучать. Я не хочу осторожностей. Хочу пылкости, яркости, как раньше, как когда все это получилось. Я аккуратно высвобождаюсь, забираюсь на него, скачу, шлепаю по нему животом, мне кайфово.
Он уходит, целует на прощанье.
— Удачи тебе. Было здорово.
Утром я просыпаюсь в луже воды.
Когда мы были маленькими, находили в родительской спальне презервативы, наливали в них воду, кидали с балкона. Презервативы лопались, прохожие испуганно отскакивали в стороны, кричали что-то ругательное наверх. Лучше бы я научилась ими пользоваться по делу. Не была бы такой доверчивой. Такой увлекающейся. Такой безответственной.
Малышка, — говорю я то ли сама себе, то ли той, что внутри меня, то ли своей мокрой кровати, то ли неопределенности, что меня ждет, — ведь правда же мы справимся?
35 недель.
Еще очень рано.
Дура, — думаю я. — Какая же дура.